Электронная книга - «Розовый я (СИ)». Краткое содержание книги:
— Хорошо, я скажу тебе ещё раз. Скоро.
21 марта
В последний день четверти, на английском, Ян мне говорит:
— Не планируй сегодня ничего после школы! Я тебя похищаю «с вещами»!
— Ого! Ты меня будешь использовать как транспорт?
— Нет, как зрителя.
— М-м-м, опять стриптиз, — совсем тихо говорю ему на ухо.
— Ага, — лыбится он мне в ответ.
— Но я собирался вечером на тусовку прийти, — уже нормально говорю Яночке. Дело в том, что вечером в классе сейшен (сначала обжираловка, потом танцы-обжиманцы).
— Стриптиз будет коротким! И потом я тоже на вечер пойду!
— Ты?! Заинтриговал! — это я искренне сказал, я уже привык, что Ян не принимает участия в общественной жизни — никак. Если даже на олимпиаду я его тогда силой пёр, то на всякие досуговые мероприятия его и не ждёт никто.
После уроков мы пошли к моей машине. Янка сказал, что Сан Саныч знает и не приедет.
— Саныч знает про стриптиз? — ржу я. — И мне не сказал ничего, проти-и-ивный!
Когда мы сели в машину и я включил зажигание, Ян велел:
— К музею!
— Круто, стриптиз в музее! Там экспонаты не сдохнут от зависти?
— Ехай давай, а то передумаю!
Когда приехали на площадь, Ян взял меня за руку и повёл в пресловутый «Тет-а-тет». Я, естественно, напрягся и выпалил:
— Краситься не дам… и не дамся!
— Молчи, влюблённый!
Мы прошли в салон. Яна встретила та самая Аня Тет-а-тетовна — полная, симпатичная чернявенькая женщина. И Ян ей говорит:
— Я готов! Давайте будем стричься, как договаривались. А можно мой друг в зале посидит на пуфике, посмотрит?
— Ха, твой друг боится, что я тебе ушки отрежу? — залилась Аня. — Пу-у-усть посидит.
И я сидел, и я смотрел. Смотрел как кино, открыв рот, только попкорна не хватало! Сначала Яна завернули в синюю накидку, потом в какой-то раковине мыли волосы. Потом посадили в кресло и… начали стричь! Аня обстригала лихо — почти всё. До этого волосы Яна были до лопаток, она же оставляла максимум десять сантиметров! Ян сидел с распахнутыми глазами и внимательно следил в зеркале за действиями парикмахера. На подлокотниках я видел его побелевшие пальцы. Что было в этих глазах и пальцах? И страх, и решимость.
Аня колдовала ножницами довольно долго, вокруг кресла валялись странного цвета мокрые лохмотья, жалкие и уже мёртвые.
— Ну, вот и всё, сейчас посушим.
Аня стала гудеть феном, а Ян вздохнул и закрыл глаза. Его волосы стали приобретать правильный цвет — пепельно-русый. Я заворожённо смотрел в зеркало и не узнавал Яна! Зайкой с фотографии он, конечно, не был. Вырос зайка. Скорее оленёнок Бэмби, с глазами в пол-лица, которые не прятались под косой чёлкой. От былого Яночки — только кольца в ухе (их пять, я давно посчитал).
Когда превращения закончились, Аня потормошила Яна за плечи. Проснись, дескать!
— Ну как, нравится? — спросила она Яна. Он испуганно рассматривал себя в зеркало, пробуя на вкус новый облик. Наткнулся в зеркале на моё растрёпанное отражение и спросил меня:
— Ну как, нравится?
У меня даже голос пропал. Я просто закивал головой.
Когда мы вышли из салона, я спросил Яна:
— Это и есть те слова?
Оленёнок Бэмби мне улыбнулся:
— Наконец-то расшифровал! Значит, ещё не весь ум в боксе выбили.
Я обеспокоенно:
— Ян, а ты как ощущаешь себя, ты не будешь меня потом обвинять?
— Непривычно, конечно, но попробую выжить, — неожиданно устало сказал он. И я вижу, что он бодрится. Я вижу, что улыбка такая натужная. И я понимаю, что сейчас в парикмахерской он подвиг совершал: таран наземный — хлоп о землю и в… аду? Что мне сказать ему?
— Ян, я так ценю! Правда! Ты у меня такой сильный и красивый. И не спорь. И не пугайся. Я люблю тебя, и никто тебя не обидит теперь! Я же боксёр, хотя и романтичный.
— Да, ты романтичный, — попытался улыбнуться Яночка.
— Может, не пойдём на вечеринку в класс?
— Ну уж нет! Я же обещал при всех.
И вот я знал, что на вечеринку идти было не надо!
Когда Ян зашёл в класс, все охуели. Другого слова не подобрать. Кот свистнул, а кто-то из девчонок громко так: «Нифига себе!» Пока мы пожирали заботливо купленные родителями пирожные, все, включая Марту, пялились только на Яна. В какой-то момент мне показалось, что праздник сорван, конкурсы приготовлены напрасно, людей уже ничем не удивишь. Ян сидел, как наказанный первоклассник в углу, ссутулившись, уперев взгляд в стол. Что за гильотина ради меня? Только минут через двадцать массового шокового состояния в классе начался отходняк: разговоры, анекдоты и, наконец, спасительные конкурсы.
Когда дело дошло до передвижки столов, чтобы расчистить место для танцев, я, видя, как мучится от всеобщего внимания Ян, подошёл к нему с намерением предложить смыться. И вдруг за спиной голос:
— Ну, поздравляю тебя, Горбатов! — поворачиваюсь — Ленка Малявина. Стоит, скрестив руки под грудью, гордо задрав подбородок. Рядом подружка её, Маринка, тоже фуфыра изрядная.
— И с чем же?
— Как же? С досрочным выполнением плана перевоспитания розового ублюдка! Смотрю и восхищаюсь, его и не узнать. Сломал-таки?
У меня сердце остановилось, и я замер.
— Мы уже отчаялись! Видим, у Мишеньки вроде и получается что-то, но всё как-то не до конца. Ты друзьям говорил, что к последнему звонку розового в человека превратишь, но очевидно, что ты более талантлив оказался!
Я боюсь посмотреть на Яна за моей спиной, вижу, что к нам направляется обеспокоенный Дюха.
— Чем же он тебя, Яночка, взял? — перенимает кошмарную эстафету Маринка. — Вроде пока избивал — ты розовым оставался! Не иначе он любовные сети на тебя раскинул!
— Он это может. Я тебе, дружок мой розовый, по-бабски так скажу, как подружка! Это вообще его манерка — сексом и лаской каких-то своих целей добиваться. Он у нас мужи-и-ик! Поставил цель — и по головам.
— Такой вот он у нас, мачо! Надкусает, бросит и не подавится.
Подоспел Дюха и успел въехать в тему:
— Вы чё такое несёте?
— Правду, Андрюшенька! Видишь ли, одно дело любовью бедной девушке голову дурить. Ты же сам знаешь. Не так давно он меня домогался ради какого-то дела своего важного! — продолжала ехидна-Ленка. — А другое дело бедного Яночку обманывать, ему и так от жизни досталось…
Дюха смотрел на меня в панике, а я в панике не смотрел на Яна.
— Ты, Ян, не заблуждайся, — продолжала свою месть Малявина. — Мы тут буквально дневник вели, отмечали его победы над тобой. Но не переживай, его труды зря не пропали! Ты отлично выглядишь, правда! Такой красивый малыш. Такой сладкий!
Ну, Малявина! Прямо под дых. Дышать не могу. Как больно!
Я резко повернулся. Ян, что он? У Яночки странное выражение лица, как будто он не узнает ни Малявину, ни Зиганшину, ни Дюху, ни меня. Типа кто вы? Я ему тихо говорю:
— Янка, не верь, не верь, это неправда!
И вдруг он заморгал, улыбнулся и громко сказал:
— Не парься, Горбатов.
И я понимаю, что он никогда меня по фамилии не называл. А потом он одним движением снимает часы (мои часы) с левой руки, шагает к Ленке, толкая меня, берёт её руку и укладывает часы в ладонь:
— Дарю.
Ещё раз толкает меня и у-хо-дит. Я — соляной столб. Я не могу даже повернуться, побежать за ним. Я умер, я окоченел, вокруг такая тишина! Да и внутри дыра, чёрная дыра, моё сердце падает, падает, а дна всё нет и нет! Дыра растёт, поглощает моё зрение, слух, разум. Хочется взять дыру за края и стянуть, запахнуть, как запахивает пальто прохожий в ветреную погоду. Меня начинает тошнить и качать, как от морской болезни. Дюха откуда-то из другого мира кричит: