Артем Гармаш [Роман в трех книгах]

— Да ничего, все благополучно, — сказала тетка Мария, — живы-здоровы. А вот живут… Василек еще с весны в Ветровой Балке, у бабы Гармашихи, ну, а Христя снова перебралась на Троицкую.

— Муж ее вернулся из плена! — не утерпела, выпалила Таня.

— Что? — остолбенел Артем. — Да нет, не может быть такого! Разве она не знала, что рано или поздно вернется?! Но это ж не помешало ей тогда…

— А ты раньше выслушай, — остановила его тетка. — Разве я говорю, что жить к нему пошла! Перебралась потому, как в сыпняке лежит, ходить за ним.

Вся история с мужем произошла у них на глазах. Ведь Христя с Васильком жили у них, после того как в день вступления немцев хозяин дома (по той же Гоголевской улице), куда рабочий Совет вселил ее во время уплотнения буржуев, выгнал ее на улицу.

Вернулась как-то с работы очень встревоженная. Что такое? Муж из плена вернулся!

— Ты говоришь, Артем, знала, что вернется. Может, и так. Да, видно, знать — одно, а стать лицом к лицу — совсем другое. Рассказывает, только вышла из проходной, а он навстречу ей: «Здравствуй!» Но, как видно, знал уже все от ее тетки, не кинулся с объятиями, а с первого же слова: «Так, значит, не дождалась!» Христя не стала скрывать. Сказала сразу же, что жить с ним не будет. Вот почему и на другую квартиру переехала. Но он, видать, не потерял еще надежды. На следующий день снова пришел, теперь уже сюда, домой. И снова за свое: уговаривать стал, чтобы выкинула дурь из головы да шла бы с ним домой. Три года в плену, мол, только и жил этой мыслью. Но Христя и на этот раз отказалась, а тут еще и Василько добавил — не признавал за отца: «У меня уже батя есть, вот скоро с войны придет!» Тогда он не так Васильку, как Христе и ответил: «Куда там он вернется! Ведь немцы кругом. А за его голову еще когда цену объявили!»

— Дошлый! Кто ж это ему успел? Уж не тетушка ли?

— А кроме нее разве некому? Может статься, и этот, что приходил с ним как-то, гайдамак. Шапка со шлыком, при сабле. Лиходей! Фамилия у него такая. Наш, местный, сын лабазника. А до войны у Мегейлика в хоре пел. И как только он его не подзуживал! Да чтобы он, на его месте бывши, вот так церемонился со своей женой! Ни в коем случае. Вытолкал бы взашей — и конец. Мало тебе девчат? Ну а коли уж такая любовь роковая, намотай косу на руку, отколоти как след. А тогда еще и через немецкую комендатуру пропусти! Чтобы узнать все чисто про того ее «хахаля»: правда, что с войны не вернулся, иль, может, здесь где скрывается. А я возьми да и скажи: «А чего б это ему скрываться? Будто не все вы с немцами воевали!» Как он зыркнет на меня: «А разве ж это те немцы?! Да и не про них речь. Взять только одну братскую могилу в почтовом сквере. Где полуботьковцы похоронены. Которых он со своими латышами с патронного завода тогда, зимой, навалил целую гору на Полтавской улице! За одно это виселицы ему мало». Ой, Артем! Может, тебе не следовало сюда, в Славгород?

— Ничего, я уйду сейчас.

— Да как тебе не стыдно! Разве я о себе! Ну вот, видишь теперь сам, разве можно было ей дальше терпеть! Посоветовались тогда мы вместе да и решили — ехать ей в Ветровую Балку. А тут к тому же фабрика перешла на одну смену — не хватало сырья, без работы осталась. Стали собирать ее в дорогу. Потом ждали оказии, может, кто на базар приедет из тех краев. Потому как на поезд сесть да еще с ребенком нечего было и думать. С неделю, может, прошло, и он, Мегейлик, за это время ни разу не был. Уж не одумался ли? Но, как выяснилось, была другая причина: лежал в сыпняке. Пришла Христина тетка. Замучилась, мол, совсем с ним: в больницу не принимают, родни у него нет. «А ты все же, — к Христе, — жена ему, какая уж ни есть, ведь еще не разведена». Ну, Христя и не раздумывала. Только, уже одеваясь, решив идти вместе с теткой, сказала ей: «Я пойду, похожу за ним, пока поправится, но запомните раз и навсегда, что я уже ему не жена».