От мира сего [Роман, повести, рассказы]

Первое время молодые жили вместе с родителями Виктора.

У них были две смежные комнаты в большой коммунальной квартире, Виктор с Асей жил раньше в проходной, теперь родители вместе с Асей поселились в проходной, а Виктору с женой отдали большую, более удобную комнату.

Поначалу Виктору было как-то неудобно стеснять родителей, они же совсем еще не старые, почему им надо тесниться, жить вместе с дочкой в одной маленькой комнате, жертвовать своими удобствами ради сына и его жены? Почему мама подарила Лере отрез шифона, который, он знал, нравится ей самой, она мечтала сшить себе из него выходное платье? Почему мама оберегала Леру, сама готовила, ходила по магазинам, ведь мама работала бухгалтером, а Лера ничего не делала, только все собиралась куда-то поступить учиться, все никак не могла выбрать, куда именно, в какое учебное заведение. Почему родители решили обедать и завтракать в своей комнате, а не в большей, где жили Виктор с Лерой?

Как-то Виктор пришел домой, увидел — перестановка: обеденный стол и стулья перенесены в комнату родителей.

— Придумали, — сказал он. — У вас и без того теснотища.

— И я так говорила, — вмешалась Ася. — Да разве меня послушают?

— В тесноте, да не в обиде, — изрек отец пребанальную фразу.

Он вообще любил повторять общеизвестные истины, цитировать доступные каждому поговорки. Виктор звал его Ипполит Ипполитыч, считая, что отец немного походит на того преподавателя географии из чеховского рассказа, который любил говорить: «Лошади кушают овес», «Волга впадает в Каспийское море».

Он привык слегка подсмеиваться над отцом, в то же время считаясь с ним и непритворно уважая его. Отец никогда не обижался, а, наоборот, сам же подшучивал иногда над собой.

Спустя много лет, у могилы отца, все это обернулось для Виктора горькой, саднящей болью. Если бы можно было вернуть прошлое, хотя бы один день, один только день…

Как-то Лера сказала о его отце:

— Милая, но на все сто ординарная личность.

Виктора задели ее слова за живое.

— Зато твой папочка на редкость неординарен, — произнес язвительно. — Просто Морган и Форд в одном лице.

— Еще чего скажешь? — спросила Лера внешне спокойно, не повышая голос, но глаза ее сузились, сверкнули, он заметил, слегка задрожал подбородок, верный признак с трудом сдерживаемого гнева.

Это была их первая ссора, вернее, размолвка. Они не ссорились, не обвиняли друг друга, не обзывали один другого обидными словами. Просто перестали разговаривать.

Лера умела молчать. Замыкалась в себя, невозмутимая, сдержанная, вечерами сидела, уткнувшись в книгу, не поднимая глаз.

Мама звала обедать. Лера садилась, по-прежнему не глядя ни на кого. Молча ела, молча вставала из-за стола.

Мама и отец переглядывались, но ни о чем не спрашивали. Не желали вмешиваться.