Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Мать очень тронулась, что Вы не забыли ее поздравить, попутно оплакав, что внучки забыли и что не от самой Лиды, а от Вас она узнала о ее замужестве.

Самое трудное в моей жизни — то же, что все эти 2,5 года, неуменье, невозможность найти сносную, выносимую для меня и для матери линию поведения. Я вечно обижаю ее, мне трудно с ней разговаривать на ее языке. Меня доводят до дикого раздражения ее вопросы о тряпках, чайниках, мисках, особенно когда ей нужны биографии этих предметов. И в ощущении невылазной вины состоит суть моих к ней отношений. А нужного тепла нет, чуть накопится — еле развеется от ее тона, голоса, привычек. И выходит, что любишь не ее, а Мать, отвлеченную мать в образе, в каком хотел бы ее видеть, а не в том, в каком ее Бог послал. Это и Вам знакомо, сестрица Зиночка.

И еще это трудно по привкусу какой-то с детства постылой «прозы», точно тебя то и дело тычут в какое-то помойное ведро.

Олечка тоже не справилась с этим. У нее помягче отношения с матерью, но, может быть, еще более глухие и немые по существу.

Олечка настрочила Вам три тяжеловесных письма, но на мое предложение отослать их — ответила: «Нет, это потом». Поскольку в Олечке есть бессарабское, — мне понятно Ваше временное уединение от нее. Но в ней (для меня) есть навеки очаровательно добрый, наивный и чуткий ко всему трагическому и прекрасному ребенок, которого я навеки полюбила, когда ей, семилетней девочке, в виде сказки рассказывала иногда свою, тогда еще очень драматическую жизнь, а она слушала, не моргнув, с понимающими глазами Богоматери.

Но близок день, лампада догорает, надо кончать. У меня полная бессонница. Но зато ноги ходят. И завели даже меня (по воле трех молодых существ) в кинематограф, откуда я бежала с какой-то мистической тошнотой.

               Сестра Варвара.