12 смертей Грециона Психовского

— Я же тебе говорил, — шепнул другу Аполлонский, — что такие колоритные люди просто так не встречаются.

— До последнего, я тебе не верил. И не важно, что он храпел на весь самолет, — ответил Психовский. — Я же упертый, как баран, сам знаешь.

— Как Овен, — поправил его художник, ухмыльнувшись.

Рыжебородый мужчина прочистил горло — словно камни понеслись с горных склонов в голодную бездну — и заговорил на английском, с очень сильным немецким акцентом:

— Господа, желаю вам доброго вечера! Я не буду врать: понятия не имею, о чем вы говорите, но вы выглядите самой живой компанией в этом богом забытом баре. Поэтому, я бы хотел к вам присоединится.

Бас у рыжего был какой-то невероятный, не от мира сего, словно говорил мужчина разом всем своим нутром, в качестве усилителя подключая огромный живот — такого голоса не выдержал бы ни один микрофон. Но при этом, говорил незнакомец весьма странно, фразы будто предназначались для средневекового выступления на рыцарском турнире, а не для бара с неоновой русалкой.

Огромную бочку из старого замка вкатили сюда — и бочка очень хотела поговорить.

Психовский просто пожал плечами. Видимо, незнакомец пользовался какой-то своей системой жестов, приняв, во-первых, это телодвижение за приглашение на диван и, во-вторых, посчитав Психовского вожаком неотесанной стаи за столом.

Когда мужчина уселся, по дивану прошла рябь — старику-алхимику и Аполлонскому пришлось подвинуться.

— Допустим, — проговорил Федор Семеныч, удивившись такому поведению гостя. — Вы представьтесь, что ли. Сегодня к нам все слетаются как мухи на мед…

— А мы и не против, — поспешил добавить Психовский. Вероятность того, что рыжий вытащит из-за пазухи боевой топор, или достанет умело спрятанную за спиной секиру, все еще была высока.

— О, прошу меня простить! Я — барон Зискрит Вольфанг Шпингле Брамбеус, но для вас просто — барон Брамбеус.

У Аполлонского загорелись глаза. Психовский ухмыльнулся. Старый китаец остался безучастен, а молодой был слишком занят переводом, чтобы чему-то дивиться.

— Ага, — воскликнул Федор Семеныч. — Так и знал, что вы самый настоящий барон!

— Да? — улыбка превратила лицо Брамбеуса в головку сыра.

— Мы видели вас в аэропорту, — вновь уточнил реплику художника Грецион. Профессор знал, что Аполлонский — натура творческая, оттого слегка рассеянная. И если в повседневной жизни художнику удавалось брать себя в руки и не рассыпаться в порыве невнимательности, то во времена эмоционального возбуждения Федор Семеныч забывал все на свете.

— О, — в исполнении барона это было не просто «О», а «О», занимающее по мощи своей, наверное, целую страницу. — И я, черт возьми, так рад оказаться на этом лайнере! Знаете, мой рейс непонятно почему отменили, и пришлось лететь сюда, а тут подвернулся такой круиз, последние места….

— И замок у вас тоже есть? — для Аполлонского не было тем, на которые с незнакомцами говорить неприлично.