Великие заговоры

Макрон, тайно явившись ночью в Рим, направился в дом к консулу Регулу и передал ему письменные приказы императора. А на следующее утро, направляясь в Палатинский дворец императора, он встретил Сеяна, казалось, весьма удивленного тем, что Макрон не привез ему никакого письма от Его Императорского величества.

«Не удивляйтесь, друг мой, — отвечал на его расспросы Макрон, — и для вас найдутся у меня добрые новости. Тиберий горит желанием назначить вас своим коллегой по трибунату, почетнейшей и древнейшей должности в нашем государстве. Через мгновение весь Рим будет осведомлен о замыслах, которые принцепс взлелеял в отношении вас».

И Сеян, окрыленный надеждой и преисполненный восторга, вошел в сенат. Макрон же тем временем, не тратя его понапрасну, объявил, что именно он отныне является командующим преторианцев, и приказал охране Сеяна удалиться, а всем преторианским когортам либо вернуться в лагерь, либо в обычном порядке несения службы, заняв свои посты, выполнять высший долг. Лишь затем появился он в собрании сенаторов. Письма Тиберия были вручены второму консулу и нескольким сенаторам, что и произвело ожидаемый Тиберием эффект. Ведь знай Сеян, к чему клонится дело и что его ожидает, он мог стремительно бежать из сената и легко смог бы возбудить в городе опасные беспорядки. Но поскольку обычные для ушей сенаторов жалобы Тиберия, все свои последние письма изливавшего в подобных стенаниях, касались вещей маловажных, никто, и в первую очередь сам Сеян, не обратил на них никакого внимания. Кроме того, всесильный министр, услышав то, чего всего более желал услышать — о своем назначении трибуном, — ни в малой степени не думал чего-либо опасаться со стороны своего господина. И такая уверенность стоила ему жизни.

Едва последний, основной, пункт означенного письма был оглашен сенатором, консулы единогласно повелели взять Сеяна под стражу, тогда лишь ясно увидел он превратность всех людских дел и забот.

Человек этот, перед которым трепетала вселенная, всевластный судья жизни и смерти своих соотечественников, всегда окруженный толпами льстецов и обожателей, вдруг испытал на себе всю тяжесть колеса Фортуны, нежданно сбросившего его с небес на землю и вдавившего в грязь. Разом постиг он, что означает стать предметом общей ненависти и отвращения, всеобщей мести и злобы. Насмешки, побои, ярость и гнев толпы обрушились на него. Люди, еще несколько минут назад демонстрировавшие ему свое почтение, вдруг в ярости обрушивались на поверженного. Фаворит, казалось, словно громом пораженный, не замечал, что творится вокруг него, не понимал значения даже слов консула, повелевающего сойти ему с сенаторского места. Когда ему несколько раз повторили это повеление, он будто пробудился ото сна и произнес едва слышно: «Мне ли… мне ли вы все это говорите?..» Он встает, вновь овладевает собой и его уводят в тюрьму. По дороге тысячи и тысячи насилий, оскорблений и издевательств преследуют его со всех сторон. Римляне, воздававшие ему лживые хвалы, на этот раз втаптывали в грязь достоинство этого человека. Все несправедливо, нечестиво содеянное им сторицей возвращается к нему — все преступления, все жестокости, все злодейства. Его статуи сброшены с пьедесталов и разбиваются в прах. Желая прикрыть клочком изодранной тоги свой позор, он закрывает ею свое лицо, но его побоями принуждают удовлетворить сладострастное любопытство толпы.