Генерал Деникин. Симон Петлюра

Петербург, придя в себя, двинул друг другу навстречу воинские отряды: из Москвы на восток генерала Меллера-Закомельского, из Харбина на запад — генерала Ренненкампфа. Последний вел переговоры с бунтарями, а в тех случаях, когда они не давали результатов, приступал к жестким силовым действиям: зачинщиков отдавали под суд, обеспечивая в нем обвинение и защиту. Приговоры к расстрелу тотчас приводились в исполнение. Но такие действия вызвали недовольство Меллера-Закомельского. В донесении царю он указывал: «Ренненкампфовские генералы сделали крупную ошибку, вступив в переговоры с революционерами… Бескровное покорение взбунтовавшихся городов не производит никакого впечатления». Сам он, подчеркивал Деникин с осуждением, прошел 6 тысяч километров от Москвы до Читы с огнем и мечом, повсюду учиняя жестокую расправу. Но кровь рождает только кровь, и в результате «террор вызывал ответный террор, самосуд — ответный самосуд».

Деникин пристально вглядывался в революцию. Ее давно уж предрекали, и вот, на его глазах, она стала реальностью. Он пытался понять смысл этого явления. Правы ли горячие поборники и «буревестники» революции, утверждающие, что она — праздник угнетенных? Деникин видел: народные массы участвуют в революции не столько по политическим, сколько по прагматическим мотивам.

Крестьяне, грабя помещичьи имения и захватывая их угодья, пытались таким образом разрешить исключительно аграрную проблему — покончить с малоземельем и низким уровнем земледельческой культуры. В Прибалтике, кроме того, большую роль играл национальный вопрос — извечная вражда между латышскими и эстонскими крестьянами, с одной стороны, и помещиками немецкого происхождения — с другой. Под национальным флагом, но при полном безучастии народа, боевая организация польских социалистов во главе с Пилсудским развернула широкий террор, ограбление банков. В Финляндии бурлившие массы, получив конституционные гарантии, успокоились. Рабочие выставляли преимущественно экономические требования, только некоторая их часть поддерживала лозунги социалистов, учиняя беспорядки и участвуя в Московском восстании.

Естественно, особенно пристально Деникин анализировал солдатские бунты. По его мнению, они происходили под воздействием революционной пропаганды, из-за казарменных трудностей и плохого отношения офицеров к солдатам. «Четыреххвостка» — всеобщее, равное, прямое и тайное голосование — соседствовала с требованиями солдат «стричься бобриком, а не под машинку», улучшить питание, обмундирование, выдавать столовые приборы, постельное белье, подушки, одеяла, своевременно доставлять их письма. Добивались также свободы собраний, регулярных увольнений в город, открытия библиотек, хорошего обращения командиров с рядовым составом. В случае отказа начальства идти на уступки, солдаты иной раз переходили к насилию против офицеров, священников, выйдя из-под контроля, участвовали в погроме евреев, а заодно и агитаторов. Матросы Кронштадта, начав с требования созвать Учредительное собрание, перешли затем к погрому магазинов и лавок. Неорганизованные и эпизодические бунты подавлялись законопослушными частями. Так это было на Черноморском флоте и в ходе Московского восстания. Случалось, мятежные подразделения и полки, одумавшись, переходили на сторону власти и выступали против бунтарей. Впоследствии многие из них кляли большевиков, своих вчерашних кумиров, приходили к запоздалому заключению, что «революции не стоило делать».

А когда власти улучшили положение в армии (увеличили солдатское жалованье, учли некоторые требования солдат), атмосфера в казармах начала быстро разряжаться. За участие в отрядах по наведению порядка солдатам были установлены суточные в размере 30 копеек (немалые вполне ощутимые, деньги по ценам того времени). И тогда от желающих попасть в карательные отряды не стало отбоя, установились очереди, ревниво контролировавшиеся самими солдатами.

Однако, заметил Деникин, сановники, высший командный состав, да и многие рядовые офицеры исповедовали культ силы, считали жестокие расправы вернейшим средством борьбы с бунтарством. Государь, принимая решения, сильно колебался, накладывал на документах противоречивые резолюции. По одному докладу, предлагавшему суровые репрессии, царь высказался весьма взвешенно: «Строгий внутренний порядок (в армии, — А.К.) и попечительное отношение начальства к быту солдат лучше всего оградят войска от проникновения пропаганды в казарменное положение». Власти сделали эту резолюцию достоянием гласности, тиражируя и пропагандируя ее. Но на практике они руководствовались резолюциями иного рода, хранившимися в тайне: применять к мятежникам решительные репрессии, «каждый час промедления может стоить в будущем потоков крови». Жестокость при этом практиковалась не только вынужденными обстоятельствами, но и бесцельно, ради устрашения. Нередко подавляемые тоже отвечали жестокостью. В Курляндии были сожжены солдаты драгунского разъезда. Революционеры обрушили террор на государственных вельмож. Воистину действие равно противодействию!