«Ужас Мой пошлю пред тобою». Религиозное насилие в глобальном масштабе

Обоснования насилия в христианстве

Поддержку своей позиции Майкл Брей нашел в том, как в Европе когда-то боролись с нацистским режимом. Моральным образцом для него в этом плане стал немецкий богослов и лютеранский пастор Дитрих Бонхёффер, который неожиданно для всех отказался от блестящей научной карьеры в Нью-Йоркской объединенной теологической семинарии, чтобы вернуться в Германию и примкнуть к тайному заговору с целью убить Гитлера. План разоблачили еще на этапе замысла, и Бонхёффер – молодой и талантливый этический мыслитель – был повешен нацистами, оставшись в памяти как мученик и автор нескольких богословских трудов. С тех пор теоретики морали часто приводят его как пример, что ради праведного дела христианин может обратиться к насилию и что обстоятельства могут вынуждать его преступить закон ради высшей цели.

Один из коллег Бонхёффера в Объединенной теологической семинарии Рейнгольд Нибур, второй любимый автор Брея и, по всеобщему мнению, один из крупнейших протестантских богословов XX века, также много размышлял на сей счет. Его беспокоила старая, как само христианство, этическая дилемма: допустимо ли ради благих целей применять силу или даже насилие? Начав карьеру как пацифист, впоследствии Нибур скрепя сердце признал, что насилие для христианина допустимо – но только ради восстановления справедливости и в ограниченной мере[54].

Нибур обращался к традиции религиозного активизма, которая восходит к самим истокам христианства и раннему контексту революционной борьбы против римской оккупации Израиля. В Новом Завете упоминается, что по крайней мере двое из учеников Иисуса принадлежали к зелотам – иудейским бунтовщикам. Считалось ли движение Иисуса антиправительственным – вопрос по-прежнему дискуссионный, однако же в Новом Завете ясно говорится, что римские власти признали его виновным в подстрекальстве к мятежу, за что и казнили[55].

Поддерживал ли Иисус насильственное свержение римской оккупации, неясно, и споры относительно того, может ли христианство одобрять насилие, ведутся в церкви испокон веков. Одни говорят, что христиане должны следовать преподанному Иисусом образцу самоотверженной любви, «любить врагов своих, благословлять проклинающих вас, благотворить ненавидящим вас и молиться за обижающих и гонящих вас» (Мф 5:44). Аргументами в пользу обратного служат известный случай с изгнанием торгующих из храма и загадочные фразы вроде мрачного пророчества: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф 10:34, также Лк 12:51–52). По утверждениям ранних христианских богословов, в том числе Тертуллиана и Оригена, христиане твердо воздерживались от того, чтобы отнимать жизнь, – и в соответствии с этим отказывались, например, служить в римской армии. Первые христиане были, таким образом, пацифистами.

Когда в IV веке н. э. христианство получило статус государственной религии, видные церковные деятели стали отвергать пацифизм и продвигать доктрину справедливой войны – впервые эту идею предложил Цицерон, и ее же потом развивали Амвросий Медиоланский и блаженный Августин[56]. Заключается же она в допустимости применения военной силы при определенных условиях, включая соотносительность (если она может спасти больше жизней, чем будет потеряно) и легитимность (применение силы лишь с одобрения официального авторитета). Из-за злоупотребления этим концептом, приведшего к военным авантюрам и жестоким гонениям на еретиков и прочих инакомыслящих, уже в XIII столетии Фома Аквинский настойчиво утверждал, что война неизменно греховна вне зависимости от того, что иногда и ведется за правое дело. Примечательно, что теория справедливой войны до сих пор остается краеугольным камнем христианского представления о том, допустимо ли моральное насилие[57], а некоторые современные христианские мыслители задействуют ее в рамках теологии освобождения и заявляют, что церкви необходимо поддержать «справедливую революцию»[58].