Электронная книга - «Крещендо (СИ)». Краткое содержание книги:
— Мышонок, ты специально такие произведения подбираешь для меня?
— Какие?
— Такие, что мозг выносят!
— Классный анализ произведения! Я играю то, что мне нравится. Не гаммы ведь тебе показывать… Хотя в следующий раз Бартока буду играть, мне «Румынские танцы» повторить нужно для концерта, если, конечно, меня оттуда не выгонят с такой рожей!
— Нам скоро в студию, клади скрипку и подойди ко мне! — командует Май.
— Блин! Тебя даже Вивальди не берёт! — расстроено говорю я, резко меняя настроение и тему. Сейчас потребует расплаты! Раздраженно подхожу к нему. — Что сегодня? Сто тридцать поцелуев?
— Один. Сам. Только настоящий. За чмок в лоб получишь!
— Ты в курсе, что я не умею, не так ли?
— А ты постарайся, вспомни, что и как я делал!
Может, это даже лучше, нежели бы он опять поселился в моем рту! Я-то быстро управлюсь! Только вот краснею стремительно и не могу оторвать взгляд от его губ.
— Ты наклонись тогда, — хрипло велю я.
— Я лягу, и тебе будет удобнее! — и валится на чёрный матрац, расправив руки в стороны, как птица. — Я твой!
Я сползаю вниз, на краешек матраца, медленно приближаюсь к нему, разглядываю губы. Как-то надо начать? Не знаю, куда деть руки. Май вдруг хватает меня за рубашку и притягивает к своему лицу ближе! Руки сразу нашли себе место — на его груди, так как я просто на него практически упал. Да, так легче. Целую. Как он там делал? Обхватываю его мягкие губы в свои, прижимаю, несильно втягиваю, отпускаю, прикусываю нижнюю губу зубами и ласкаю её языком. Скользнул языком по десне, ещё раз обхватил открытым ртом. Наверное, всё? Но Май так не думает, его руки уже на мне — на спине и на затылке. Оторваться от его губ трудно. И пока невозможно! Это ощущение напоминает жажду, если сильно хочешь пить, то без остановки выпиваешь целый литр и не можешь остановиться! Безвкусная вода кажется восхитительной! И я не смог остановиться, присосался к его губам, как пиявка, и не могу отцепиться! Губы — та же кожа, но кажется вкусной, солёной, деликатесной! А Май еще зубы разжал, приглашает внутрь. Нет, туда страшно, еще откусит мне язык! И тогда он сам выступает мне навстречу, разворачивается на матраце так, что я уже под ним, и завершает начатое неумелым дилетантом! Вытаскивает из меня язык и похотливо шершавит его, губами, зубами и своим языком. Отрывается от меня очень резко, почти отталкивает:
— Всё! Молодец! Добрый ротик!
Меня передёрнуло. Я слышал уже эти слова.
— Май, — тихо произнес я, — ты в следующий раз потребуешь, чтобы я, как Никита… это… взял… ну, орально?.. Если это так, я не приду… Я не смогу. Скажи мне сейчас.
Он замолчал, соображает что-то.
— Обещаю, что не потребую. Но… когда-нибудь ты сам захочешь попробовать! Тогда пусть это будет со мной! Я тебя успокоил?
— Никто в здравом уме не захочет брать в рот!
— Так я про здравый ум и не говорю! Вдруг ты влюбишься?
— В тебя???
— А что, в меня нельзя влюбиться?
— Нельзя! Выпусти меня, и поехали уже в студию!
Вижу, мой рокер как-то приуныл. И на репетиции вместо меня язвил и орал на бедных парней так, что я прижал свой хвост и мирно осваивал соло для «Тучи». На репетиции в этот раз был еще один парень - не из школы, из клуба, некий Гарик. Слушал, шутил, жал руки, хвалил, обещал транспорт для инструментов и бесплатный «допинг» для музыкантов.
Выступаем в субботу. Не знаю даже, какое чувство преобладает во мне: отвращение или страх перед таким «концертом». Предчувствие, предчувствие беды.
***
В клуб «Пели-кан» выезжали из студии. Парни грузили инструменты, оборудование, пересчитывали шнуры, разъёмы. Я ел чипсы. В клубе ещё долго всё устанавливали, проверяли, настраивали. Успели что-то поиграть. Один из работников «Пели-кана» провел нас в маленькую комнатку без окон с зеркалом, диваном, столиком, сказал, что это «артистическая». На стол водрузили бутылки с пивом, банку растворимого кофе, клубные стаканы. Гарик торжественно передал Маю небольшой темный пакет, при этом предупредив:
— Здесь не курите, а то не выветрится, встрянем по полной! Выходите к запасному выходу!
Парни очень возбуждены. Говорят громко, матерятся по делу и просто так, типа незаметно смотрятся в зеркало. Все в джинсах цвета бомжатской жизни, у всех чёрный верх. Капитоша в черной кожаной тужурке с клепками и цепками на голый, волосатый торс, Эсэс в откровенно драной футболке с каким-то каббалистическим символом, Кабыкин в черной жилетке с махрами на плечах, Женька в черной футболке и в черной расстегнутой рубашке поверх, Май в каком-то чудном кожаном жакете с воротом-стоечкой и вязаными рукавами! Мне было приказано надеть «мусорные» джинсы и чёрную рубашку. Короче, уродство!
В ожидании публики парни распили по пиву, выходили курить, при этом брали гариковский пакетик. Через час ожидания все смеялись ещё громче, матерились выразительнее, прикладывались к пиву еще чаще, махали руками, как-то дёргано двигались. Все, кроме меня. Я был подавлен, стал грызть ногти, верный признак стресса. Май это видел, пытался меня растолкать, шутил, ерошил волосы и даже предложил пива. Я отказался. Тогда он сел рядом обнял по-дружески за плечо, инструктировал:
— «Тучи» и «Небо» поем где-то посередине программы, это шестая и седьмая композиция. Не проспи! Выйдешь на сцену, кланяться не нужно, на публику не смотри, играй на меня. Не забывай про бэк! Эсэс не вступает на «Небе». Прошу тебя, не гони в контр-дуэте! Выступил и обратно в эту комнату, сиди здесь, никуда не выходи! Жди нас, там останется пять композиций. Не выходи, слышишь? Это опасно тебе! Сиди здесь, я попрошу принести что-нибудь поесть. Потом тебя довезу домой!
— Ты выпил! Я не поеду с тобой!
— Не ссы! Всё будет норм!
Май изменился. Чёрная кожа, крестик в ухе, распущенные, как будто мокрые волосы делали его совсем чужим, незнакомым. Брови разлетелись круче, нос заострился, глаза почему-то чёрные, улыбается тоже странно, криво улыбается. И пахнет от него незнакомо, вроде дымом, но запах сладковатый. Движения стали более активными, походка подпрыгивающая — он на взводе!
Когда заглянул Гарик и крикнул, что пора, парни буквально подпрыгнули от нетерпения и, похлопав друг друга по спине, вывалились из комнаты. Я один. Может, сбежать? Мне тревожно, крутит в животе, а при начавшемся грохоте с маленькой сцены, с каждым «бумком» капитошиной установки что-то тукало в груди. Сижу, считаю песни. Первая - придурь про «люблю до упора». Прошла нормально, в зале орут. Людей, видимо, много. Вторая композиция еще быстрее, что-то бешеное. Третью я слышал и раньше, про дорогу и камни на ней. После неё в комнату ворвался потный и тоже черноглазый Дюха Кабыкин:
— Сидишь? — крикнул он мне, сгрёб бутылки пива и, не дожидаясь ответа, убежал в зал. Небольшая пауза в шуме. Четвертая песня медленная. У меня дрожат руки и тошнит. Почему я не сбежал? Может, еще не поздно? В желудке разрастается какой-то вакуум, и он давит на легкие, дышать тяжело. Играет пятая, что там звучит — не слышу, не понимаю, это паника? Считаю: раз, два, три, четыре… сорок восемь, сорок девять… семьдесят один… Вдруг меня кто-то дёргает! Май?
— Али! Пойдём! Пора!
Я упираюсь, глаза вытаращил, мотаю головой. Тогда Май рвёт меня вверх и больно целует, зубами впивается в губы, рычит. Придурок, кровь ведь пойдет! Пытаюсь вырваться! Но тот присосался накрепко, воздух заканчивается и … уфф!
— Ублюдок! — ору я.
— Ну вот, всё в порядке! Марш на сцену!
И мы бежим по коридорчику.
— Для нашей новой песни мы пригласили необычного музыканта! Это скрипач! И он никогда не играл рок! И вот он с нами! Это Али!
В зале заулюлюкали, заорали. Вижу только мелькание лиц среди дыма и отблесков лучей. Все лица одинаковые - и мужские, и женские. Стены напротив не видно, как в море - берега нет. А публика — само море — постоянно движется, волнуется, хаотично плескает руками.