Рассвет

— Не говори о ней, Милдред, пусть память о ней умрет между нами. Она, которая принадлежала мне перед Богом, и в которую я верил, как верю в своего Бога, она нанесла мне самое смертельное оскорбление, какое только может нанести женщина любимому мужчине — она продала себя. Какая мне разница, какова была цена, будь то деньги, положение, удобство или одобрение окружающих? Результат один. Никогда больше не упоминай при мне ее имени; говорю тебе, я ее ненавижу.

— Что за тирада! Теперь в тебе достаточно огня. Я буду осторожнее, когда снова коснусь этой темы, но сама твоя энергичность показывает, что ты себя обманываешь. Жаль, что я не услышу, как ты так же пылко говоришь обо мне — тогда бы я знала, что ты любишь меня. О, если бы она только знала… она отомщена за все твои горькие слова. Ты привязан к колесам ее колесницы, Артур. Ты не ненавидишь ее; напротив, ты все еще жаждешь увидеть ее лицо; это все еще твоя тайная и самая заветная надежда — встретить ее снова в этом или другом мире. Ты любишь ее так же сильно, как и прежде. Если бы она была мертва, ты смог бы пережить это; но самое острое жало твоих страданий заключается в том унизительном чувстве, что ты вынужден поклоняться божеству, которое оказалось ложным — и ты это знаешь — и отдаешь свою чистую любовь женщине, которая тебя унизила!

Он закрыл лицо руками и громко застонал.

— Ты права, — сказал он. — Я предпочел бы видеть ее мертвой, нежели такой, какая она есть сейчас. Но я не должен утомлять тебя всем этим…

— Артур, ты очень внимателен, и я не стану лгать, будто этот разговор мне приятен. Однако я сама начала его, так что, полагаю, мне придется вытерпеть и твой плач по другой женщине… Ты говоришь, — продолжала она с внезапной вспышкой страсти, — что хотел бы видеть ее мертвой. Я же скажу, что хотела бы убить ее, ибо она нанесла мне двойной удар — ранила того, кого я люблю, и лишила меня его любви. О! Артур, — продолжала она уже другим тоном, ласково обняв его за шею, — неужели у тебя не осталось кусочка сердца, чтобы отдать его мне? Неужели нет ни малейшей искорки, которую я могла бы лелеять и осторожно раздуть в пламя? Я никогда не буду так обращаться с тобой, дорогой мой. Научись любить меня, и я выйду за тебя, и сделаю тебя счастливым, и заставлю забыть эту неверную женщину с ангельским лицом. Я… — тут голос Милдред сорвался на рыдания, и в свете звезд крупные слезы заблестели на ее разрумянившемся лице, как капли росы на розовой кожуре граната.

— Тише, милая, ну же, не плачь — я постараюсь забыть ее… не плачь. — И он коснулся губами ее лба.