Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Последняя слабая надежда померкла в сердце Свидри­гайлова. Но что же такое «разом отошло у него от сердца», когда Дуня вдруг бросила револьвер? Это было избавление не от тягости смертного страха «но, — говорит Достоевский, — от другого более скорбного и мрачного чувства, которое он и сам не мог определить». В чем же заключалась сущ­ность этого чувства и от чего и как могло оно родиться? Слов для определения его ни на каком человеческом языке не имеется. Одно принесло оно с собою несчастному гре­шнику: смутное, еле ощутимое, однако несомненное обе­щание бессмертия. А ведь только любовь дарует бессмертие. Сквозь тинистую пелену пороков, завладевших им, Свидри­гайлов ощущал с собою рядом не только присутствие злого духа, не только общался с привидениями, но до него дохо­дило еще потустороннее веяние, сулившее ему нечто недося­гаемое и всё же где-то вполне реально существующее. На­дежда несбыточная здесь теперь оказалась осуществимой там. Каким путем и пройдя через какие невообразимые мы­тарства? Кто знает/ И все же скорбное, мрачное чувство, несравнимое даже со смертным страхом, отошло от Свидри­гайлова. Когда он подошел к Дуне и тихо обнял ее за талию, губы его кривились, но слов у него не было и быть не могло. Да и Дуне лишь одно оставалось сказать умоляюще: «отпу­сти меня». Земная судьба Свидригайлова безповоротно ре­шилась. На вопрос его «— Так не любишь? Дуня отрицатель­но повела головой». Откуда же взялось это «ты», не дер­зкое, как давешнее, но тихое, почти ласковое? Оно пришло как замирающий отзвук чего-то безконечно далекого, как еле уловимое отражение неземного, может быть райского,