Тагу (Рассказы и повести)

Что оставалось делать? Мы привязали Мидегу, она не противилась, но когда наутро она пыталась уйти со двора и цепь не пустила ее, она жалобно заскулила. С этих пор она выла и выла, не переставая, днем и ночью, и мы совсем потеряли покой. По очереди мы стали уступать ей свою еду: кто завтрак, кто обед, кто ужин. Мидега понимала, что мы отнимаем от себя кусок, чтобы дать ей, и с благодарностью принимала наши дары. Но, поев, она тотчас же снова начинала выть…

Она выла на всю деревню, и люди затыкали уши, чтобы не слышать этого страшного мучительного воя, который казался им голосом самой беды. В ту пору людям хватало и своего горя: чуть не каждую неделю приходила с фронта весть о чьей-нибудь гибели. После долгих и мучительных колебаний я решил положить конец страданиям Мидеги. Вечером, когда дома никого не было, я зарядил револьвер и пошел к орешнику. Мидега перестала выть и выжидательно уставилась на меня. Отведя в сторону глаза, я отвязал ее и сделал знак следовать за мной. Много лет миновало с тех пор, как мы вместе с Мидегой выходили за ворота, и она повиновалась мне с радостным удивлением. Я, как и прежде, пропустил ее вперед, и она, шатаясь от слабости и виляя облезлым хвостом, заковыляла к калитке.

Шли мы долго, пока не углубились в лес. Тут Мидега остановилась и подняла на меня виноватый взгляд: у нее не было сил идти дальше. Я вынул из кармана револьвер. Видимо, Мидега сразу поняла мое намерение, в ее устремленных на меня глазах я прочел и смирение, и горький упрек. Лес притих, ни один лист не шевелился на сучьях, ни одна птица не подавала голоса. Мидега стояла передо мной — спокойная, покорная своей судьбе. Револьвер показался мне удивительно тяжелым, он до боли оттягивал мне руку. Я был в полной растерянности, не зная, что делать. Наконец, не выдержав взгляда собаки, я повернулся и быстро ушел.