Ф. И. О. Три тетради

27 марта

1. Я получила от отца эти воспоминания в 1994 году (ему – 65 лет), по почте, в Париже. В конверте, присланном из Сан-Диего, где папа жил уже два года, лежал сложенный во множество раз, неразрезанный длиннющий лист бумаги, каких в природе не существует. Где он только такой достал? Свиток (сверток) или складень. Воспоминания доходили до выпускного вечера. Как я ни упрашивала его продолжить этот текст, он этого никогда не сделал (только добавил несколько развернутых ответов на мои конкретные вопросы). Главную цель своего рассказа папа определил как желание разобраться в своем «еврействе». И вот что он там, в частности, писал: «Не помню, когда я узнал о своей национальности (именно так! „еврей“ – национальность). В нашем доме не было ничего такого, что могло идентифицировать нас как евреев. Родители не соблюдали никаких еврейских обычаев, традиций, не отмечали еврейских праздников, у них не было книг на идише, не говоря уже об иврите. Я не был обрезан на восьмой день после рождения. Между собой отец и мать говорили, как правило, на русском языке и лишь изредка, когда не хотели, чтобы я понял, о чем они беседуют, переходили на идиш, который оба хорошо знали. Много лет спустя, когда я расспрашивал мать обо всем этом (отца уже не было в живых), она объяснила мне, что, во-первых, поскольку мы жили в русской среде, они хотели вырастить меня как „русского“, а во-вторых, в те времена учить ребенка еврейскому языку и держать дома книги на идише было небезопасно. Так или иначе, но я вырос и жил евреем только по паспорту».