Ф. И. О. Три тетради
- Автор: Медведкова Ольга
- Год: 2022
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 9785444816530
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Ф. И. О. Три тетради». Краткое содержание книги:
А дальше так. Год 6463 (955). «Отправилась Ольга в Греческую землю и пришла в Царьград. И был тогда царь Константин, сын Льва, и пришла к нему Ольга, и, увидев, что она очень красива лицом и разумна, подивился царь ее разуму, беседуя с нею, и сказал ей: «Достойна ты царствовать с нами в столице нашей». Она же, поразмыслив, ответила ему: «Я язычница; если хочешь крестить меня, то крести меня сам – иначе не крещусь». И крестили ее царь с патриархом. Просветившись же, она радовалась душой и телом…» Потом стал ее патриарх наставлять, «она же, склонив голову, стояла, внимая учению, как губка напояемая…» И было наречено ей в крещении имя Елена, как и древней царице – матери Константина Великого. Император снова стал ее просить за него замуж, но та: «Ты меня крестил, я теперь твоя дочь, а не жена».
Опять обманула или, если угодно, перехитрила, вокруг пальца обвела. Так Ольга стала Еленой, вдова – невестой, невеста – губкой, губка – дочерью. Языческое имя Ольга осталось позади, за Еленой, как сброшенная лягушачья кожа. «Ольга» же вернулась в историю через текст, хронику, анналы и прославилась именно как Ольга – путешественница, обманщица. При этом, крестившись, Ольга стала «Адамовной», «Ноевной» и «Авраамовной»; ибо с ней вместе вошли в русский текст библейские имена. Был у «них» Соломон, а у «нас» Ольга. Так в летописи.
3. Ни о чем таком мои родители не думали. «Перехитрила ты меня, Ольга», – сказал ей Константин. И меня ты, Ольга, перехитрила – стала Olga (с ударением на последнем слоге). И теперь уже насовсем. А в том русско-советском детстве я жила, откликаясь на два имени; дома Олей становилась, только когда ругали. Никогда о том, что в «Ляле» есть что-то еврейское или намек на еврейское, нечто созвучное с Лией, с Леей, с Лилит, не догадывалась. Когда же я впервые посмотрела фильм Витторио де Сика «Сады Финци-Контини» (по одноименному роману Джорджио Бассани), то поняла, что в Италии имя Ольга было типично еврейским и что там его следовало во времена фашизма скрывать.
А главную героиню «Садов Финци-Контини» звали Миколь; гестаповец в момент фатального ареста (дальше Аушвиц) зовет ее Николь, но она терпеливо поправляет его – Миколь. А Миколь, Микаль, Михаль, Михаэль – это дочь Саула, отданная по любви в жены молодому Давиду; означает это имя-теофор – «тот, кто как Бог».
4. В книге Виктора Клемперера «LTI, язык Третьего рейха» есть глава об именах. Там рассказывается, как нацизм идеологизировал и эту область. Арийцам пристало носить германские имена; дети стали Зигфридами и Хильдегардами. Христианские имена практически исчезли, а ветхозаветные для арийцев были официально запрещены. Евреям же вменялось носить еврейские имена, причем тоже не ветхозаветные, а уменьшительно-идишистские, местечковые: Вогеле, Менделе. «Ну вот снова, помимо собственной воли, я возвращаюсь к рассуждению о вещах еврейских, – пишет Клемперер. – Моя ли это вина или вина предмета, изучаемого в этой книге?»
5. Имена – пестрые игрушки, крутятся, как шары на елке, то одним боком повернутся, то другим. Перевертыши. Оборотни. Нет в них смысла. Зачем – имена? Что это такое? А ничего, пустота, некое количество воздуха, место, вход в которое имя закрывает как заслонка. Эта заслонка (она же занавеска или вывеска, как «мистер Сандерс», под которой жил Винни Пух, но мне нравится заслонка) как-то с нами связана, но как – непонятно. Как «шум печальный»… Или, в том же стихотворении Пушкина, как «след».
«Мертвый след» – нечто чужое, данное нам при рождении, с тем чтобы мы наполнили это нечто собой, то есть жизнью и смыслом; обжили, превратили в «себя» и оставили за собой, позади, уже своим, но и прозрачным, для других. Имя дается нам нарицательным, а собственным становится. Или вот еще: при рождении выдается нам форма конца. Тело нам тоже дается, как нечто к нам отношение имеющее весьма косвенное. И мы его тоже на свой вкус и лад обживаем. Тело – форма на вырос, в нем заключен проект, промысел, в котором мы постепенно распознаем себя. Имя и тело – места узнавания.
А есть еще профиль.
24 марта
1. Вот, например, профиль. Смешная реакция отца на то, что девочка курносая. Курносая – значит не моя. Подозрительная курносость в семье, отмеченной длинноносостью. Я этого не знала; отцовские записки читаю только теперь. С собственным носом отношений долгое время не имела никаких: нос как нос, ничего особенного; мы в моем детстве и отрочестве мало смотрелись в зеркало, а фотографировались и того реже. Фотоаппарат был у дяди Саши в Симферополе. Так что фотографии случались главным образом летние, конец августа, скоро в школу… Но вот мы с мамой едем к портнихе. В магазинах нет почти никакой одежды, ткани же иногда «выкидывают» или «выбрасывают». У мамы есть портниха. Обычно это только для нее, но вот впервые – мне 15 лет – она берет меня с собой. Мне предназначается ярко-красный крепдешин с мелкими белыми ромашками – на блузку, в которой я прохожу весь университет и еще буду годами донашивать в Париже. У портнихи имеется любимая собака, боксер по имени Гриша. Гриша любит есть ржаной хлеб, раскрошенный в молоке, после чего громко пукает. Портниха (имени ее не помню) говорит – Гриша опять нафунил. Все смеются, Гриша смущается и с виноватым видом идет на место. У портнихи три зеркала: блузка уже скроена и смётана, мы приехали на примерку. Она ее на меня надевает и так ставит меня между зеркалами, что я вдруг вижу то, чего раньше никогда не видела, что видно быть не может, не должно. То, что видят другие, но не ты, хотя это про тебя: свою спину и свой профиль. Спина меня не интересует совершенно, зато профиль производит огромное впечатление, особенно горбатый нос, по-настоящему горбатый, с изломом. Это меня поражает «как гром среди ясного неба» или, скорее, как молния, ибо форма носа в профиль проносится и исчезает молниеносно, и в своей линии и в самом деле имеет нечто молниеобразное. Вскоре я сама понимаю, как этот фокус повторить при помощи большого зеркала в передней, маленького карманного зеркала из сумочки и одного зажмуренного глаза. По причине запоздалости открытия, а также его случайности, начинаю этот профиль обживать, пользуясь различными чужими, заимствованными образами: через пушкинский автопортрет (удивляясь, как он мог так прекрасно знать свой профиль), через кругликовско-цветаевский силуэт (силуэт, идеальная форма для профиля) и, наконец, апофеозом, через ахматовское: «А в зеркале двойник бурбонский профиль прячет» (тоже, что ли, стояла прищурившись с карманным… хотя «прячет», то есть не видит, а знает; видит в фас, а знает в профиль).