Белый морок. Голубой берег

— Не тебе, слышишь, не тебе судить, какой я большевик! Обо мне скажут могилы беляков, которых я сотнями рубал от Донца до Стыра еще в гражданскую!

— Что и говорить, твои прошлые заслуги известны. Но все же они не дают тебе права сеять сейчас в отряде смуту. Только этого нам еще не хватало! Я уверен, если бы ты знал, над какой пропастью мы сейчас находимся…

— Да куда уж нам! — высекает искры Одарчук. — Один ты тут правоверный и башковитый.

— Эх, Ефрем, Ефрем… — Артем выпустил из рук поводья и медленно пошел за телегами.

Одарчук, подпрыгивая в седле, следовал за ним. Разгоряченный, наэлектризованный, как грозовая туча. Глаза его гневно сверкали, нервная дрожь билась в груди. Но прошла минута-другая, и медленно пригасал блеск глаз, стала утихать в груди дрожь. А вскоре и совсем утихла. И тогда у Ефрема проклюнулось сомнение: а справедливо ли он обошелся с Артемом? Ведь тот не заслужил твоих упреков, высказанных сгоряча. Ну, цыкнул на Омельченко, который от самого лесничества выворачивал всем душу печальной песней, но что в этом страшного? В другой раз Ефрем и сам непременно прервал бы не то что песню, а даже разговор на незнакомой дороге. «И дернула же меня нечистая сила за язык!» Нечто похожее на раскаянье горячим клубочком шевельнулось в его сердце. Но Ефрем был не из тех, кто способен мужественно признать свои ошибки. Сколько помнил себя, никогда и ни при каких обстоятельствах не признавал себя неправым. Такое упрямство часто отталкивало от него друзей, порождало немало неприятностей, и все же это так ничему и не научило Ефрема. Вот и на этот раз самолюбие не позволило ему извиниться перед Артемом, хотя он и осознавал: после всего, что произошло, им трудно будет ужиться в одном отряде.

Видимо, это понимал и Артем, потому что после продолжительной паузы сказал:

— Никогда не думал, что наша встреча будет такой… И вообще, все совсем не так, как думалось. Неудачи, одни неудачи…

— Перемудрили вы там, в горкоме, кат бы вас забрал! — бодро сказал Одарчук, словно бы ничего и не произошло. — Хоть убей, не пойму: для чего понадобилось рассредоточивать отряд по нескольким районам? Поручили бы это дело мне — я с красными знаменами вывел бы сюда всех подпольщиков!

— Теперь легко быть умным. Если бы беда не настигла Петровича…

— Какая беда? Почему ты сразу об этом не сказал?

— Что же я мог сказать, если конкретно сам ничего не знаю? Просто сердцем, понимаешь, сердцем чувствую: с Петровичем что-то стряслось. Я неделю ждал его на Стасюковом хуторе — и тщетно. А он не мог не явиться, он передал через Ковтуна, что остается в городе только на одни сутки. Неужели в последние часы…

— К лешему эти гадания! Нужно гонца в Киев послать.

— Посылал. Однако гонец тоже не вернулся.

Затих, присмирел Одарчук. Дошли и до него теперь Артемовы тревоги.

— Что ж ты думаешь делать?

— Прежде всего свести воедино наших людей. Если только это удастся. Неделя — немалый срок, боюсь, что группы не смогли оставаться на одном месте и начали рейдировать. Разыскать же их среди лесов…