Глаза смерти (СИ)

В Джеймсе росла злость, переходящая в ярость. Он резко развел ноги Артура и попытался войти в него. Но то ли от волнения, то ли непонятно отчего у него это не получалось. У него, который проделывал это тысячи раз! У него, который знал тело Артура до последней впадинки, до последней родинки! С рычанием Джеймс перевернул Артура, заставил встать на четвереньки и повторил попытку. На сей раз она была успешной. Он обхватил руками упругие ягодицы и принялся двигаться – лихорадочно, торопливо, словно боясь, что добыча вновь ускользнет от него. Но Артур не делал никаких попыток ускользнуть. Даже сейчас, видя Артура со спины, Джеймс ощущал его полнейшее безразличие. Словно Артуру не было дела до того, кто сейчас входит в него: Джеймс Ферренс или какой-нибудь похотливый тип в грязном гей-клубе. Ничего похожего на прежний секс – полный боли и наслаждения, уносящий туда, где взрывались ослепительным светом мириады звезд, рождались и гибли вселенные… Ничего.

Нет, сейчас Артур вовсе не был резиновой куклой, которую тупо трахают для самоудовлетворения. Он был полным жизни, но недоступным. Словно невидимая стена выросла между ним и Джеймсом, и Джеймс с бессильной яростью понимал, что не в силах разрушить эту стену. Он не знал, что ему делать. В отчаянии он вновь грубо перевернул Артура на спину, и тут увидел, что Артур тоже возбужден. На мгновение у Джеймса перехватило дыхание. Артур… Артур все-таки хочет его? Но тут же ледяной, космический холод черных глаз убил родившуюся было надежду. Артур не хотел его. Это всего лишь тело – молодое тело – реагировало на секс. Телу было все равно, кто в него входит. Джеймс Ферренс сам по себе не имел никакого значения. Значение имел разве что его член. Джеймс выругался словно портовый грузчик. Ему захотелось отхлестать Артура по щекам, но они были так прекрасны: нежные, гладкие, упругие, порозовевшие от секса. Ими можно было только любоваться. Ну, разве что прикоснуться: осторожно и бережно. Джеймс рывком вошел в Артура, но на точеном лице юноши не дрогнул ни один мускул. Как будто ему и впрямь было все безразлично. Тогда Джеймс, оставаясь в Артуре, схватил его рукой и принялся отчаянно доводить до оргазма. Ему хотелось увидеть, как это прекрасное лицо, казавшееся ледяным, будет оживать, как в глазах загорится огонь желания, розовые губы приоткроются, обнажая жемчужины зубов, и из груди начнут вырываться стоны… И он это все увидел. Все происходило именно так, как он хотел. Беломраморная грудь Артура вздымалась все сильнее, рот приоткрылся, юноша застонал, начал извиваться, затем конвульсивно задергался. Его лицо исказилось, он издал протяжный стон наслаждения и разрядился себе на живот. Джеймс наблюдал за этим с довольной улыбкой победителя. Но ощущение победы над закованным в ледяную броню принцем длилось считаные мгновения. На Джеймса снова смотрели глаза, полные холода и смерти. Джеймс замер. Ему захотелось уйти, исчезнуть – сию же минуту, чтобы только не видеть этого убийственного взгляда, безжалостно разрушающего все, что он с таким трудом пытался создать. Но он мог уйти. Не мог. И не хотел. С каким-то остервенением он вновь задвигался в Артуре. Ему казалось, что он устремляется прямо в объятия смерти. Он и так был уже уничтожен, от него оставалась только телесная оболочка, все остальное было убито безжалостным взглядом черных глаз. Наконец, он почувствовал, что разрядка уже подступает, и он ринулся в нее очертя голову, потому что не было иного выхода. Он кричал – отчаянно и тоскливо. Даже сейчас, в этот долгожданный миг физического наслаждения, он чувствовал себя в ледяном плену тьмы. Он чувствовал себя последним рабом, которого хозяин отверг и заточил в темницу. А на него холодно смотрели черные глаза победителя. – Ты – мой, – тяжело дыша, проговорил Ферренс. Беломраморный красавец насмешливо покачал головой. – Нет, Ферренс. Я не твой. И никогда им не был. А вот ты – мой. И ты это знаешь. *** – Не хотел бы я быть сейчас на его месте. Томпсон, уставившийся на экран монитора, подскочил в кресле от неожиданности и обернулся. Рядом с ним стоял Молтон и тоже внимательно смотрел на экран. Захваченный происходящим на экране Томпсон даже не слышал, как тот вошел. На лице Молтона, обычно бесстрастном, теперь была странная улыбка.