После запятой

ушла ночью, не сказавшись, и оставила выходную дверь настежь открытой, так потом к нам в квартиру забрели бездомные собаки и все привели в беспорядок, и дальше в таком духе. Но мама не стала с ними связываться, она просто выслушала и положила трубку. Но я теперь боюсь у родителей даже к телефону подходить. — Да, наши мужики — это нечто! Беда прямо с ними. — Да, ты понимаешь, ведь он мне до сих пор снится. Причем всегда в таких очень светлых снах. Я ничего не понимаю. — Ты не хочешь сейчас с ним снова увидеться? — Боже упаси! Ни за что! Вот пока я там живу, я поняла, что действительно все наши мужики с патологией. По минимуму хотя бы комплекс садо-мазо у них есть у каждого, а то и похлеще что-нибудь. Я тут ни одного нормального не видала. — А что ты понимаешь под нормальным? — Да, Господи, то же, что и все. Чтоб не получал удовольствия ни от своих мучений, ни от того, что бабу мучает. Чтобы получал кайф и умел углублять отношения с одной женщиной, а не бегал бы поверхностно за каждой юбкой. Ну чтоб был нормальный мужик, уважал бы женщину. Наши все такие закомплексованные, что на уважение не способны. — Среди наших тоже попадаются порядочные. Когда там они такие комильфо, то еще неизвестно, насколько это их натура, а не навязанная роль. Просто у них считается, что ты должен соблюсти все реверансы по отношению к женщине, тогда ты о’кей, а у нас ты в порядке, если выказываешь презрение. Но и то и другое может быть позой. Проверить искренность очень трудно. Вот со мной был однажды такой случай — я тогда жила еще в Питере, и приехала в Москву по делам, и познакомилась тут с одним известным художником, не будем называть имен. Мы с ним как-то гуляли по городу и проголодались, сунулись в один ресторан, который он знал как приличный, — закрыто; попробовали в другой — на ремонте, остальные кругом — сплошные забегаловки. Не знаешь, чем накормят, это было сразу постперестроечное время. Тут он предложил пойти в ресторан ЦДХ, мы были недалеко, и он все там знал. Но уже когда стали подниматься по лестнице, смотрю, он напрягся и так робко меня спрашивает: «Можно, если я встречу знакомых, я скажу им, что ты иностранная журналистка, интервью у меня пришла брать?» Я говорю: «Конечно, вообще можешь сказать, что я по-русски не говорю, интервью беру у тебя по-английски, мне не хочется ни с кем там разговаривать. Да и по-русски с акцентом я не смогу». Прикид у меня был в то время подходящий, я только из Франции вернулась. Он говорит: «А ты справишься?» — Не боись, отвечаю. Заходим, тут же к нему подваливают два мужика, приглашают за свой стол. Один тоже был художник, известный тем, что он большой бабник. Про него ходили слухи, которые он сам же распространял, что ни одна женщина перед ним устоять не может, и еще какой-то молодой человек. Ну этот бабник сразу: сю-сю-сю, что за девушка? Ну а мой художник ему отвечает, как договорились, что девушка норвежка (мало шансов, что кто-то знает у нас норвежский, да и внешне я канаю под Скандинавию) и по-нашему ни бум-бум. «Вы говорите по-английски, вот какая удача, молодой человек со мной — он искусствовед, перевел много книг по искусству с английского. Спроси у нее, что она будет пить». До этого он, естественно, попытался у меня спросить по-русски, но я непонимающе разглядываю потолок. Ну, молодой человек спрашивает, я только раскрыла рот, чтоб сказать vodka, но вовремя вспомнила Францию и что приличные иностранки водку не пьют. Вино, — говорю. Молодой человек переводит: «Вино». Тот: «Как вино? У них в буфете нет вина». Искусствовед предложил: «Может, я сбегаю, на улице куплю». Тот: «Козел, куда ты сбегаешь. Уже все закрыто. И зачем ты у нее спросил, дали б ей просто водку, никуда б не делась. Может, еще раз спросишь?» Бедный все отнекивался, потом под давлением виновато снова спросил: «Значит, вам вино?» Я говорю: «Yes, — у него лицо вытягивается, и тут я милостливо, — or vodka». Он радостно: она согласилась пить водку. Идем за стол, тащат закуску, то-се, и тут этот художник опять моего спрашивает: «Ну точно журналистка? У тебя с ней ничего?» Мой: «Нет-нет, что ты!» Тот: «А зря, симпатичная» и тут же молодому человеку: «Смотри и учись, как я их беру. Вот увидишь, сегодня же ночью я буду ее трахать». А сам ни слова по-английски, и все, значит, молодому: переведи то, переведи се. Я, значит, очень сдержанно отвечаю, чем больше он распаляется, тем мрачнее я делаюсь. Наконец он взорвался: «Да это не женщина, это рыба, посмотри, какая она холодная!» Ах так, думаю, козел. Сейчас увидишь — и начинаю лучезарно улыбаться молодому. — А почему не своему художнику? — Так мы же его честь берегли. Мой, кстати, не выдержал, мне говорит на ухо: «Все, я больше не могу, я сейчас им раскрою, что ты русская». Я говорю: «И не вздумай, они тебя возненавидят после этого. Я вполне справляюсь». Он мне: «Ты уверена?» Я его заверила, что все в порядке. Тут молодой человек сам продолжает со мной беседу, спрашивает, что из английской литературы у нас в Норвегии перевели, есть ли, к примеру, книги Воннегута. Я на всякий случай отвечаю, что нет. Он мне: «Ой, обязательно прочитайте», — я послушно записываю имя, тут этот козел рядом с ним не выдерживает: «Слушай, по-моему, она на тебя глаз положила!» И тут наш юноша, совершенно не предполагая, что я хоть что-то понимаю и несмотря на присутствие этого циника рядом, преспокойно отвечает: «Да я был бы счастлив, если бы такая девушка проявила ко мне хоть какой-то интерес!» Ах ты, лапочка, думаю, и еще шире улыбаюсь и задаю какой-то вопрос, якобы улыбка относилась к вопросу. Козел просто из себя чуть не выпрыгивает и, притворяясь, будто вовсе не задет, всем заявляет: «Этот парень — мой ученик», — к тому времени к нашему столику подсела прорва народа, — «это я его научил, как телок клеить», — и обращается к юноше: «Я тебя перестану уважать, если ты ее сегодня не трахнешь!» Я в это время с отсутствующим видом изучаю потолок, благоразумно зажав ладони коленями, чтоб не швырнуть ему в морду бутылку водки, — я же не понимаю, о чем он говорит. Юноша краснеет-бледнеет, тщетно пытается поменять тему, к счастью, моего художника в это время отвлекли разговорами, не то и он мог бутылкой заехать. Горе-донжуан тем временем продолжает: «У меня мама сейчас в санатории, вот тебе ключи от ее квартиры, поведешь ее сегодня туда, и не робей, действуй». Юноша продолжает героически вести со мной беседы на тему искусства, но этот придурок чуть ли не на каждом полуслове требует отчета: «Переведи, что ты ей сказал». Тут подваливает еще один, совсем престарелый бабник, из тех, знаешь, у которых глаза плавают в сперме и которые нагло раздевают взглядом, так, что тебе тут же видится, как ты пулеметом ему полбашки сносишь, и потом хочется под душ, смывать всю эту липкую мерзость, оставленную на тебе, как слизь от проползшей гусеницы. Он оказался художником из Парижа. Тут же поинтересовался, кто я, ему поспешили объяснить, что я по-русски не понимаю. «Как же, не понимает! Мат они все понимают. Вот я сейчас выматерюсь, увидите, как она отреагирует». Я приготовилась не реагировать. Он выдал трехэтажный мат, но я выбрала уже трещинку на потолке, которую изучала с достойным научного исследователя пристрастием, и смогла не вздрогнуть. Там из всей огромной компании, не считая моего художника и юноши, был еще только один человек, который на меня с сочувствием поглядывал и периодически робко замечал: «Девушка, по-моему, скучает», — на что ему дружно отвечали, куда б я шла. Все остальные или потеряли ко мне всякий приличествующий интерес, поскольку я не понимала их языка, или требовали у юноши, чтоб он мне перевел всякую похабщину. Но пришла пора расходиться, чего я уже не чаяла, и тут придурок опять пристал к юноше: «Договорись с ней, что вы вечер вместе проведете». Тут мой художник встревает: «Я сегодня девушку провожаю». Тот опять за свое: «Спроси, чем она завтра занимается». Юноша спрашивает. «К сожалению, я сегодня ночным поездом уезжаю в Ленинград». Он переводит мой ответ. «Козел, возьми ее питерский телефон!» — «Могли бы вы мне дать ваш ленинградский телефон?» — «Да, конечно, только я послезавтра уезжаю поездом в Осло». Он переводит. — «Козел, спроси ее телефон в Осло». Тут старый пердун из Парижа сует мне бумажку и к юноше: «Переведи ей, что это мой парижский телефон, когда будет проездом, пусть заходит. И скажи, чтоб мне дала свой домашний!» Тот переводит. Я записываю какой-то телефон от фонаря. Он спрашивает, мне не дадите тоже. Пришлось и ему сунуть этот липовый номер. Они все вышли, остались мы с моим художником, у меня нервы на пределе, начинаем мы с ним выяснять отношения. Тут юноша возвращается и робко останавливается в отдалении. Художник спрашивает, в чем дело, он отвечает, что, кажется, забыл портфель тут. Я приподнимаюсь, заглядываю на соседние сиденья. Потом под стул и говорю: «Никакого портфеля тут нет». Юноша смотрит на меня с выражением дикого ужаса на лице, потом пятясь выходит. Я сначала в недоумении, потом до меня доходит, что ответила я ему на чистом русском. Может, он придумал портфель как причину, чтоб о чем-то договориться, может, тот козел ему подсказал, но мне было ужасно жаль, что я его так обломала, он этого не заслуживал. Вам надо было видеть выражение его лица. До сих пор не забуду, мне так стыдно. — Ну, если подумать, ничего такого ужасного для него не произошло. Он-то был на высоте положения. Вот если он передал остальным идиотам, что ты понимала