После запятой

Прокрадываюсь снова на кухню, причем я так долго рассказываю, а все заняло буквально секунды, открываю чайник, он полон заварки, запускаю туда пальцы и действительно нашариваю ключ. Я снова шмыг мимо ванны, трясущимися руками еле справляюсь с замком и вылетаю на улицу. А там такая темень, только один фонарь у дома горит. Но мне и лучше, в таком виде проходить. На мне сапоги, трусы и майка, рюкзак на спине висит и зонтиком прикрываюсь. Сейчас обхохочешься, как представишь, а тогда я думаю: Господи, лишь бы живой отсюда выбраться. Мне ж еще через лес пробираться до станции. Иду дальше, слышу голоса. А там гаражи у них стояли, и между ними местная наркота сидела, ширялась. А тут им такая добыча прямо в руки идет. Они бы и нормально-то одетую девушку не пропустили, а тут я с моим зонтиком. Ну, думаю, как-то надо проскочить. А пройти незамеченной невозможно. Я прошла такой тенью прямо у них перед носом. А сама им в это время внушаю мысленно: меня нет, меня нет. И опять, видимо, из-за моего состояния, мне удалось проскользнуть незаметно. Добегаю до станции, а там стоит парочка, женщина такая пожилая в платочке и молодой человек, видимо, сын ее. Они смотрят на меня и такое ощущение, будто все понимают. Я спрашиваю, когда будет следующий поезд. Они говорят: вы знаете, нам очень повезло, вообще после двенадцати поезда не ходят уже, но сегодня выходной и сообщили, что через десять минут пройдет дополнительная электричка. Я так обрадовалась, говорю: постерегите меня, я оденусь. Там была такая станционная пристройка, в которой билеты продают, но сейчас там никого не было. Я быстро оделась и не вылезаю до прихода электрички, думаю, сейчас, наверное, он придет следом. Но все так быстро произошло, что он, наверное, не сразу сообразил, и потом, наверное, знал, что поезда уже не ходят, думал, что никуда не денусь. Я уж себя не помнила, когда добралась до дома, а утром позвонила его сестра, но мама сказала, что меня нет дома. И эта сестра, представляешь, начала орать на мою маму, типа, что это у вас за дочка, мы к ней с доверием, а она ушла ночью, не сказавшись, и оставила выходную дверь настежь открытой, так потом к нам в квартиру забрели бездомные собаки и все привели в беспорядок, и дальше в таком духе. Но мама не стала с ними связываться, она просто выслушала и положила трубку. Но я теперь боюсь у родителей даже к телефону подходить. — Да, наши мужики — это нечто! Беда прямо с ними. — Да, ты понимаешь, ведь он мне до сих пор снится. Причем всегда в таких очень светлых снах. Я ничего не понимаю. — Ты не хочешь сейчас с ним снова увидеться? — Боже упаси! Ни за что! Вот пока я там живу, я поняла, что действительно все наши мужики с патологией. По минимуму хотя бы комплекс садо-мазо у них есть у каждого, а то и похлеще что-нибудь. Я тут ни одного нормального не видала. — А что ты понимаешь под нормальным? — Да, Господи, то же, что и все. Чтоб не получал удовольствия ни от своих мучений, ни от того, что бабу мучает. Чтобы получал кайф и умел углублять отношения с одной женщиной, а не бегал бы поверхностно за каждой юбкой. Ну чтоб был нормальный мужик, уважал бы женщину. Наши все такие закомплексованные, что на уважение не способны. — Среди наших тоже попадаются порядочные. Когда там они такие комильфо, то еще неизвестно, насколько это их натура, а не навязанная роль. Просто у них считается, что ты должен соблюсти все реверансы по отношению к женщине, тогда ты о’кей, а у нас ты в порядке, если выказываешь презрение. Но и то и другое может быть позой. Проверить искренность очень трудно. Вот со мной был однажды такой случай — я тогда жила еще в Питере, и приехала в Москву по делам, и познакомилась тут с одним известным художником, не будем называть имен. Мы с ним как-то гуляли по городу и проголодались, сунулись в один ресторан, который он знал как приличный, — закрыто; попробовали в другой — на ремонте, остальные кругом — сплошные забегаловки. Не знаешь, чем накормят, это было сразу постперестроечное время. Тут он предложил пойти в ресторан ЦДХ, мы были недалеко, и он все там знал. Но уже когда стали подниматься по лестнице, смотрю, он напрягся и так робко меня спрашивает: «Можно, если я встречу знакомых, я скажу им, что ты иностранная журналистка, интервью у меня пришла брать?» Я говорю: «Конечно, вообще можешь сказать, что я по-русски не говорю, интервью беру у тебя по-английски, мне не хочется ни с кем там разговаривать. Да и по-русски с акцентом я не смогу». Прикид у меня был в то время подходящий, я только из Франции вернулась. Он говорит: «А ты справишься?» — Не боись, отвечаю. Заходим, тут же к нему подваливают два мужика, приглашают за свой стол. Один тоже был художник, известный тем, что он большой бабник. Про него ходили слухи, которые он сам же распространял, что ни одна женщина перед ним устоять не может, и еще какой-то молодой человек. Ну этот бабник сразу: сю-сю-сю, что за девушка? Ну а мой художник ему отвечает, как договорились, что девушка норвежка (мало шансов, что кто-то знает у нас норвежский, да и внешне я канаю под Скандинавию) и по-нашему ни бум-бум. «Вы говорите по-английски, вот какая удача, молодой человек со мной — он искусствовед, перевел много книг по искусству с английского. Спроси у нее, что она будет пить». До этого он, естественно, попытался у меня спросить по-русски, но я непонимающе разглядываю потолок. Ну, молодой человек спрашивает, я только раскрыла рот, чтоб сказать vodka, но вовремя вспомнила Францию и что приличные иностранки водку не пьют. Вино, — говорю. Молодой человек переводит: «Вино». Тот: «Как вино? У них в буфете нет вина». Искусствовед предложил: «Может, я сбегаю, на улице куплю». Тот: «Козел, куда ты сбегаешь. Уже все закрыто. И зачем ты у нее спросил, дали б ей просто водку, никуда б не делась. Может, еще раз спросишь?» Бедный все отнекивался, потом под давлением виновато снова спросил: «Значит, вам вино?» Я говорю: «Yes, — у него лицо вытягивается, и тут я милостливо, — or vodka». Он радостно: она согласилась пить водку. Идем за стол, тащат закуску, то-се, и тут этот художник опять моего спрашивает: «Ну точно журналистка? У тебя с ней ничего?» Мой: «Нет-нет, что ты!» Тот: «А зря, симпатичная» и тут же молодому человеку: «Смотри и учись, как я их беру. Вот увидишь, сегодня же ночью я буду ее трахать». А сам ни слова по-английски, и все, значит, молодому: переведи то, переведи се. Я, значит, очень сдержанно отвечаю, чем больше он распаляется, тем мрачнее я делаюсь. Наконец он взорвался: «Да это не женщина, это рыба, посмотри, какая она холодная!» Ах так, думаю, козел. Сейчас увидишь — и начинаю лучезарно улыбаться молодому. — А почему не своему художнику? — Так мы же его честь берегли. Мой, кстати, не выдержал, мне говорит на ухо: «Все, я больше не могу, я сейчас им раскрою, что ты русская»