Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

В качестве эвристической модели для анализа подобных установки и функционирования шаровского мимесиса может служить теория метафоры в том виде, в каком она была сформулирована в ряде работ Поля Рикёра, где вводится понятие «парадокса метафорической референции» и метафорического смысла. Опираясь на высказывания Р. Якобсона, Рикёр оспаривает безусловность противопоставления поэтической (ориентирующей сообщение на самое себя) и референциальной (направленной вовне) функциий языка. Ученый предлагает обозначать референциальную функцию метафоры как «расщепленную референцию», в которой язык говорит в не меньшей степени о реальности, чем в любом другом его употреблении, но «его референция к ней осуществляется посредством сложной стратегии»479. Стратегия эта состоит не в отмене обыденной описательной референции, а в ее «приостановке», осуществляемой силой воображения. И именно благодаря этой приостановке, генерирующей «новые возможности пере(о)писывания мира»480, метафора и становится «первоначальной референцией в той степени, в какой подсказывает, раскрывает, выявляет (как бы это ни было названо) глубинные структуры реальности…»481. Подобный механизм действия метафоры, позволяющий одновременно обозревать как «поверхностный» слой реальности, так и ее глубинные структуры482, Рикёр называет вслед за У. Биделлом Стэнфордом «стереоскопическим видением»483.

Особенность «романов-метафор» Шарова состоит именно в подобном стереоскопическом видении, в создании которого участвует еще один характерный для шаровской поэтики прием – прием коллажности, который, вслед за Ю. Лотманом, можно обозначить как «риторическое соединение „вещей“ и „знаков вещей“ в едином текстовом целом» и который, будучи нацелен на активацию «игры в семантическом поле „реальность–фикция“»484, обнажает саму условность разделения на вымышленное и подлинное. Приостанавливая внешнюю «обыденную» референцию путем метафоризации истории, Шаров вместе с тем насыщает свои тексты конкретикой исторических реалий, деталями жизней персонажей, цитатами из реально существующих текстов, тем самым сополагая свой вымысел с отсылками к подлинным объектам, сплетая воедино предельную метафоричность с фактуальностью, которая, в свою очередь, обеспечивает повествование референциальной основой. Так, в «Репетициях» фантастический сюжет о реконструкциях Страстей Христовых разворачивается на фоне во многом достоверной истории Нового Иерусалима (действительно задуманного как архитектурная «реплика» на святые места Палестины впавшим впоследствии в немилость Никоном и т. д.); описания последних лет Ленина в романе «Будьте как дети» во многом опираются на реальные отчеты врачей, которые те писали из Горок правительству485; Осипов из того же романа – реальный исторический персонаж, отнюдь не вымышленный автор статьи «О контрреволюционном комплексе у душевнобольных»; поход Николая Кульбарсова из «Воскрешения Лазаря» вдохновлен имевшим место пешим походом из Москвы во Владивосток и т. д.