Зарубежная литература средних веков. Хрестоматия

А может быть, давно мертво былое ваше мастерство и силы в вас иссякли? Ну! Я права! Не так ли?! Я женщина — и я сильна, и в действиях своих вольна, и я на стол ваш лягу, но вы — назад ни шагу! А что наслушалась от вас я всяких ужасов сейчас, то это все не ново: я к ним давно готова. Поймите же, что никогда я б не приехала сюда, коль с самого начала я главного не знала: не струшу и не отступлю, а господину жизнь куплю, себе же — доступ в царство божье! Так не тряситесь мелкой дрожью! Час избавленья чуя, сейчас плясать хочу я! Граф исцелится наконец, меня к себе призовет творец, и не во сне, а наяву я в царстве божьем заживу, увенчана короной, господом даренной...» И понял мудрый врач тогда, что она в решенье своем тверда, что не может она поступить по-иному, и ее повел он к графу больному. «Счастливейший из людей земли, о чем и мечтать нельзя, вы нашли! Все сомненья отпали. И вскорости от своей вы избавитесь хворости!..» Он повел ее в комнатку тайную, где все мраком покрыто и тайною, а графу за дверью велел остаться, в тайную комнату не врываться, сколько б это ни длилось часов, и запер дверь на тяжелый засов. Там, где стояли различные склянки, он велел раздеться юной крестьянке, и она, повинуясь приказу, охотно и сразу платье сняла, обнаженной осталась, но не стеснялась... И врач увидал: на диво это юное тело красиво. И так жаль врачу ее стало, — прямо сердце стучать перестало и рассудок чуть не отказал... И он сам ей об этом сказал. Но она его умоляла, вновь и вновь повторяла, чтоб он продолжал свое дело и скорее разрезал ей тело. Вот и стол она видит высокий, где обряд свершится жестокий. Лекарь девушку за руку взял, взобраться на стол приказал. Она легла без тени тревоги. Он связал ей руки и ноги, а потом стал подыскивать нож: который из них хорош? (Их здесь много, широких и длинных, для дел отнюдь не невинных.) Пусть внявшая голосу долга хотя бы страдает недолго и легко и быстро умрет... Лекарь камень точильный берет, и точит свой нож, и точит, к делу все приступить не хочет! А Бедный Генрих, за дверью стоя, чувство испытывает не простое. Он удручен, озадачен, великим смятеньем охвачен. Ах, ужель не увидит он снова черты лица дорогого? А если он их увидит, то здоровым отсюда не выйдет. Но ему исцеленье обещано?.. Вдруг в стене замечает он трещину и, прильнувши к ней, видит сквозь щель этот стол, что похож на постель, а вернее, на смертное ложе, на котором, — господи боже, — связанная, нагая, лежит его дорогая. «О, как же ты глуп! — сказал он себе. — Ты ждешь перемен в своей скорбной судьбе и требуешь избавленья без божьего соизволенья! Ты небом страдать осужден навек, а хочешь, чтоб спас тебя человек? Глумясь над господним словом, надеешься быть здоровым?! На что ты девушку подговорил? Да сам ли ведал ты, что творил? Смерть ее будет лишней, ибо все решает всевышний! Исцелит — ликуй, не простит — страдай. Только девушке умереть не дай, кровью чистой своей твой позор оплатить!..» И, не выдержав, начал он в дверь колотить. «Отворите скорее, я вам говорю!» — «Господин, как закончу, так и отворю: ни мгновенья нельзя в этом деле терять!» — «Отворите же! Сколько вам раз повторять! Надо кое-что нам обсудить непременно!» — «Говорите... Мне слышно вас и сквозь стену». «Нет! Сквозь стену я не хочу говорить!» Что поделать? Пришлось ему отворить. И Генрих в комнату вошел, увидел тот высокий стол, где связанная дева, нагая, словно Ева, исхода сладкого ждала... Тут он, схватясь за край стола вскричал: «Дитя невинное! Не буду я причиною ужасной гибели твоей! Врач, развязать ее! Скорей! Да будет освобождена та, что для жизни рождена и столь собой прекрасна. За что ей гибнуть понапрасну! Спасибо за твое добро. А золото и серебро, согласно уговору, ты, врач, получишь скоро!» (И мы заметим мимоходом: врач счастлив был таким исходом.) Но когда спасенная поняла, что судьба ее жертву не приняла, то, свой стыд позабыв девичий, против всяких правил приличий принялась она истошно рыдать, на себе в исступлении волосы рвать, так что все, что это видали, сами также рыдали. И металась она, и кричала она: «Боже мой! Я отныне всего лишена! Развеялся сон мой чудесный! Не владеть мне короной небесной! Если бы мне удалось пострадать, то и впрямь корону небесную дать должны были б мне за страданья. Ах, напрасны, напрасны старанья! О ты, кто благ на небеси, меня, несчастную, спаси и господина со мною вместе. Какой великой лишились мы чести: он — плоть спасти, я — дух спасти и, не ропща, свой крест нести!..» Так она голосила, о смерти просила, охвачена безграничной тоской, к доброте взывая людской. Но в столь необычном и страшном деле ей люди, конечно, помочь не хотели. Нет, никто ей, никто не помог. И молчали и люди и бог... И тогда господину пенять она стала: «Сколько я всего из-за вас испытала! Как глумились вы надо мной! А всему ваша слабость виной. Это вы меня к жизни вернули! Да и люди меня обманули: «Рыцарь! Мужествен! Неустрашим!..» Ах, зачем я поверила им и разгневала господа бога? Мне совсем оставалось немного до конца, но в решающий миг вы отчаянный подняли крик. Вы за горе мое в ответе. Вы трусливее всех на свете. Я ведь на смерть пошла. А вы? Потерпеть не решились, увы! Что ж вас так напугало, узнать нельзя ли? Может, то, что меня связали? Но ведь, стоя за толстой стеной, как вы видеть могли, что со мной? Может, вы бесстрашнейший витязь, просто смерти чужой боитесь, потому и вбежали к врачу? Ну, так я вас заверить хочу, что, если меня не будет, вас никто не осудит, не обвинит в преступленьи. А, напротив, вас ждет исцеленье». Все тщетно — деве быть живой!.. А Генрих тяжкий жребий свой как рыцарь набожный принял, он твердости не потерял и чистоты душевной, назло судьбе плачевной... Не выполнив обета, вновь девушка одета и снова жить обречена. Врачу заплачено сполна. И Генрих с грустью необъятной тотчас пустился в путь обратный, при этом был вполне готов услышать гогот наглых ртов, и вопль, и рев толпы презренной на родине благословенной. Что ж! Пусть толпа гогочет! Все — как господь захочет!.. А дева так измождена была, так много слез горючих пролила, что силы ей внезапно изменили: и впрямь она близка к могиле. И тогда помог ей в беде тот, кто с нами всегда и везде, кто людские сердца отворяет, радостью их одаряет, кто диво дивное свершил и этих двоих испытать решил, как Иова когда-то: тверда ли их вера иль слабовата?.. И то был Иисус Христос, кто избавление им принес за то, что душа в них жила человечья, за милосердье и добросердечье... Чем ближе к отческому дому, тем легче делалось больному. Проказа с Генриха сползла — господня милость его спасла. Господь своей любовью вернул ему здоровье. И Генрих снова жизни рад, как двадцать лет тому назад. Слух о чудесном исцеленьи шел из селения в селенье, народ о чуде узнавал и непритворно ликовал: ведь милосердье и пощада и есть небесная услада...