Будда

Наконец произошло событие, которого все они ожидали. У них в роще, спасаясь от бессмысленной жизни, появился молодой человек лет тридцати и, поговорив с Гаутамой Буддой, не захотел возвращаться домой. Он остался в истории буддизма как седьмой ученик Первоучителя. Его звали Яса (палийский вариант; санскритский вариант: Яшас), и пришел он из священного города Варанаси с большой печалью в сердце. Это даже мягко сказано, потому что этот юноша вбежал в рощу, словно потерял близких людей или за ним гнались людоедки-яккхини. Он предстал перед Гаутамой Буддой в растрепанном виде и беспрерывно кричал: «Горе мне! Горе мне!» И добавлял при этом: «Как все гадко и противно!»[365]

Первоучитель успокоил молодого человека, уверив его, что здесь ему некого и нечего бояться. Пусть молодой человек успокоится и выслушает его рассуждения о том, что есть истина. Может быть, новое знание рассеет его скорбь.

Оказалось, что Яса — сын богатого торговца оружием, ростовщика и главы торгового сообщества города Варанаси (по другим буддийским источникам, он сын ювелира). Что рассказал молодой человек, никого не удивило. Это была обычная история повесы, в удовлетворении своих прихотей и в проявлении неподобающего его возрасту легкомыслия, дошедшего до ненависти к жизни, проживаемой в беспутстве.

Богатый, избалованный родительской любовью, привыкший жить, не считая денег, Яса впал в отчаяние от бессмыслицы своего существования. Он сам стал виновником своего подавленного настроения и с отвращением смотрел на собственное отражение в священном пруду, который искрился солнцем, как его сандалии, расшитые золотыми нитями, и чувствовал в себе невыносимое, непрекращающееся страдание. Оно возникало не из-за боязни отцовского разорения или чего-то другого, ставившего под сомнение привычный уклад жизни, а исключительно потому, что в повседневной суете он никогда не знал тишины внутри себя, которая могла бы его утешить и вывести из тревожного состояния в абсолютное и несокрушимое спокойствие. Его дразнили и мучили своей недосягаемостью те минуты отрешенности от всего мирского, воспоминания о которых приходили к нему словно из прежних жизней. Колготиться и хлопотать из-за того, что ему давным-давно стало ненавистным, было выше всяких сил.