Справа Василя Стуса. Збірка документів з архіву колишнього КДБ УРСР

(подпись)

На предложение рассказать все ему известное об обстоятельствах, в связи с которым вызван на допрос, свидетель показал:

Начальником отдела кадров рудника имени Матросова я работал с 19.10.71 года по 29.06.79 года, т. е. до ухода на пенсию. Начальником добровольной народной дружины (ДНД) я был с 19.10.71 года по сентябрь 1976 года, а впоследствии до отъезда из поселка являлся рядовым ДНД.

Стуса Василия Семеновича я знал с момента его прибытия на рудник им. Матросова, примерно с марта 1977 года и до моего отъезда с этого рудника в 1979 году. Стус прибыл в поселок отбывать ссылку. Работал он машинистом скрепера подземно-горного участка. Я его оформлял на работу как начальник ОК, а поэтому взаимоотношения с Стусом были только служебные, дружбы между нами, я имею в виду, личной, не было. Ссор не было также. Неприязни к Стусу я не питал тогда и не питаю и сейчас.

Надо сказать, что не без моего участия Стусу, после его прибытия на рудник, были созданы неплохие условия для жизни. Он получил хорошее место в общежитии, ему выдали хорошую спецодежду, денежный аванс, его обучили профессии машиниста, он прилично, по 400 рублей зарабатывал, к нему приезжала жена, которая жила иногда продолжительное время. Стусу и жене предоставляли или номер в гостинице, или комнату в общежитии, и несмотря на все это Стус отвечал тем, что систематически нарушал трудовую дисциплину: опаздывал на работу, были случаи невыхода на работу; не выполнял норму выработки, был груб с товарищами по своей бригаде.

Стус, на мой взгляд, в политическом отношении негативен ко всему советскому. Я бы сказал, что он даже резко антисоветски настроен. Это видно было и из его поведения и высказываний. Стус, были случаи, вывешивал в общежитии объявления о том, что он объявляет политическую голодовку. Я сам видел однажды такое объявление, которое висело на дверях его комнаты. Надо сказать, что никаких поводов для таких действий со стороны Стуса не было. Его разговоры о том, что за ним следят, ему не дают нужные ему книги, были необоснованными. Он пользовался всеми правами рабочего и гражданина СССР, но выходки его были такие, что он давал повод думать о нем как о человеке не советского характера и, как я сказал, антисоветчика. Мне известен случай, когда Стус демонстративно разорвал профсоюзный билет, считая, что ему необоснованно не выплачивают больничные; мне приходилось неоднократно разговаривать с Стусом, как начальнику ОК. Поводом для разговоров было неправильное поведение на работе, о чем я уже показывал. В ходе этих разговоров, которые я использовал для воспитания Стуса, он допускал такие высказывания: в СССР нет свободы слова, печати, передвижения; он очень не любил работников милиции, которые официально надзирали над ним как над ссыльным, с сарказмом называл их «полицейскими», в разговоре со мной Стус пытался провести равенство между гестапо и КГБ, говоря, что «вот в Киеве во время немецкой оккупации в таком-то здании было гестапо, а сейчас КГБ». Все это произносилось с иронией и сарказмом. В разговорах со мной Стус допускал и националистические высказывания, говоря, что «Украина должна быть для украинцев и только, а Татария для татар».