На кухне мисс Элизы

Когда я заканчиваю читать, наступает тишина, и мой желудок, как назло, издает голодное урчание. Я краснею, но мисс Актон лишь смеется и спрашивает, где я научилась так хорошо читать.

— Мама научила, — поясняю я. — Она особенно настаивала на грамоте. Брата было не усадить за книгу, а меня так за уши не оттащить.

— Какая замечательная у тебя мама, — с улыбкой говорит она.

Я вдруг чувствую страшную усталость, точно чтение выжало из меня все соки.

— Думаю, ты справишься, — добавляет мисс Актон. — Правда, мы не можем платить тебе большое жалованье, пять шиллингов в неделю подойдет?

Ее вопрос вводит меня в ступор. Не то чтобы я не поверила — люди, которые могут позволить себе такой дом, должны быть богатыми, как Крез, и все же я смущена. Миссис Торп проинструктировала меня, что когда зайдет разговор о жалованье, я должна сделать книксен и сказать: «Спасибо, мэм». Однако я вспоминаю об этом слишком поздно, и мисс Актон заговаривает вновь, тоже смущенно и озабоченно.

— Когда ты освоишься, мы немного повысим жалованье. Возможно, выкроим чуть больше. Я понимаю, это не бог весть что…

— Пять шиллингов — очень щедрое жалованье, мэм, — быстро произношу я, пока она не передумала и не написала миссис Торп, что я нахалка.

— Отлично. Хочешь посмотреть свою комнату? Жить будешь с Хэтти, моей горничной, она приехала с нами из Ипсвича.

Я с тревогой смотрю на нее. Очередной вопрос, о котором миссис Торп ни словом не обмолвилась.

— Я уверена, что комната очень хорошая.

— Вот и славно, — говорит она и кладет руку мне на плечо, мягко направляя к выходу.

Мне странно чувствовать ее руку на своем плече, ведь я уже не помню, когда кто-нибудь прикасался ко мне по-дружески. От мамы, вечно привязанной ко мне веревкой, я не жду ничего, кроме пинков и тычков. И с папой не лучше — мне приходится тащить его на себе, когда он возвращается из пивной пьяный и дышит мне в лицо перегаром. А мисс Актон такая аккуратная, чистая и ласковая.

— И вот еще что, — говорит она, когда мы выходим во двор.

Я вновь испуганно расширяю глаза и замираю: видно, она раскусила меня, заметила мою дурную кровь.

— Да, мэм.

Она останавливается и трогает рукой шею.

— Не надо называть меня «мэм».

— Да, мэм, — испуганно произношу я, не понимая, что она имеет в виду.

Она вновь хохочет, будто я сказала что-то смешное.

— Ты можешь обращаться так к миссис Актон, а меня, если не трудно, называй мисс Элизой.

Она протягивает руку и вновь легонько касается длинными белыми пальцами моего плеча.

— Да, мэм, — дрожа, произношу я.

Она смеется, и я понимаю, что сморозила глупость.

— Да, мисс Элиза, — исправляюсь я голосом, каким говорю с мамой, своим наполеоновским голосом.