Электронная книга - «Любовь то ещё проклятие (СИ)». Краткое содержание книги:
— У них ещё неделя, Сукуна, — произносит Нами моими губами.
— Я не собираюсь ждать, — ревёт Двуликий Призрак в ответ.
Не понимаю, от чего дрожит спина Сатору — это мой мир ходит ходуном или он объят судорожной паникой. Но когда он, забыв про Рёмена, оборачивается ко мне, крючками пальцев впиваясь в плечи, осознание придавливает меня к земле: в космических глазах Годжо такой ужас, что дрожат даже крошечные точки зрачков.
— Какая неделя? — кричит он прямо мне в лицо, разбрызгивая капельки слюны по щекам. — Что ты такое?
Хохочет Сукуна, сгибая тело своего сосуда дугой. Глухо посмеивается Нами, выдыхая воздух короткими рывками из моих ноздрей.
— Нами всегда была очаровательно безумной, — голос Рёмена, который я едва слышу, утопая в отчаянии Сатору. — Ей нравились истории о трагичной любви.
Продолжают уже мои губы:
— Мальчик, умирая, молил меня не о пощаде, а всего лишь о времени. Предел его мечтаний — десять лет. Кому, как не тебе, Шестиглазый, знать, что это крупица в песочных часах тысячелетия, проведённого в заточении. Я подарила ему то, о чём он просил. У него было десять лет на счастье рядом с любимым, сейчас — осталась неделя. Ровно в этот срок я заберу тело и душу.
— И ты, — сотрясая мои плечи, раненым зверем воет Годжо, — ты заставила его ненавидеть меня всё это время?
Знаю ответ и без едкого «нет», сорвавшегося с собственных губ.
Я ненавидел сам. Проклинал, презирал, бежал, оставив всё позади и слепо поверив в предательство — я сам.
Вспоминаю ту тёмную пустошь, через которую я шёл на голос Годжо десять — без одной недели десять — лет назад. Тогда мне было бы достаточно и пяти минут жизни: открыть глаза, поцеловать и попросить высшей милости — смерти от любимых рук. Но я вымолил у проклятия целое десятилетие. Сейчас оно крупой рассыпается у моих ног: надрывные поцелуи незнакомцев; Швеция, где у всех пронзительно голубые глаза; океаны выпивки и разогретые в ложке дешёвые наркотики, которые совершенно не заглушали внутреннего крика. Я получил то, что дерзнул пожелать — загадать желание, перепутав проклятие с грёбаным Сантой — и сам всё испортил.
Перед глазами проносятся другие десять лет — несуществующие, рождённые воспалённым агонией сознанием. Там мы с Сатору уехали к океану, и он каждый день приносил мне маленьких крабов, снимая их с пирса. Через год я уже начал узнавать некоторых по форме панциря, а Сатору придумал им глупые имена. Торчал полчаса по колено в прохладной воде, чтобы найти именно «Звёздочку» — почему-то решил, что она нравится мне больше всех. Потом я лечил его простуду, отпаивая тёплым чаем и бурча себе под нос то, что настолько сильные шаманы не могут заболеть, просто промочив ноги. Мы завели большую собаку, которая рычала на волны и врезалась в них грудой золотистой шерсти. Я заставлял Сатору мыть её, поставив всеми четырьмя лапами в таз с пенной водой. У него это получалось лучше всех — впрочем, как и всё остальное. Самые вкусные завтраки на маленькой кухне, самые мягкие одеяла, которые только можно найти в прибрежном городке, самые тёплые объятия. Мы смогли понять, что счастью отмерен срок, но всё равно жили так, будто оно подарено нам навечно. Не считали дни, поцелуи, ночи — просто дышали и любили. Так бесконечно сильно, как может только обречённый на смерть и Сатору Годжо. Когда десять лет подошли к концу, я попросил его убить меня. Не в доме, а где-нибудь подальше от него, на берегу океана. Рассеять моё тело прахом над холодными и безучастными волнами. И в последний момент он держал меня за руку, улыбаясь сквозь слёзы. Такая жизнь могла бы быть у меня.
Но сейчас я весь покрыт безобразными шрамами. Тот, что на плече, оставил нож в руках Ригарда, которого я никогда не любил. Предплечья и бёдра я резал сам, чувствуя подобие абстинентного синдрома — ломку от нехватки нежности. В спину кидали свои техники шаманы, которых, по условиям заказов, я должен был убить. Мне никогда не хватало решимости на последний удар, а они, цепляясь за жизнь, успевали магией задеть мою отдаляющуюся спину.
Десять лет в бреду и дыму. Десять лет постижения иллюзорного, как сущность проклятой энергии Нами, страдания.
Сатору теперь говорит со мной:
— Ничего. Это всё мелочи. У нас есть целая неделя.
Голос дрогнул на последнем слове. Сильнейший до последнего пытается оставаться сильным. Мне было бы легче, прокляни он меня сейчас. Ведь это время я забрал и у него тоже. Уничтожил и растоптал его счастье — смеяться со мной, целовать, накручивать на палец кудряшки, пока я сплю.
Я хочу сдаться; раскинув руки, упасть в милосердную тьму. Но это — снова бегство. И я вытираю слёзы, растягивая губы улыбкой.
— Целая неделя, — шепчу, едва размыкая губы.
Внутри меня разрывает на части.
Прости, Сатору, я не могу быть таким же сильным.
========== Неделя ==========
День первый
Не понимаю, где я. Потолок слишком высокий для того, в который мой взгляд упирается каждое утро. На стенах безвкусные обои в цветочек. В них дыра, а на почерневшем пеноблоке надпись: «Сатору + Казуки = ♡».
А, наша штаб-квартира для тайных свиданий.
Память больно кусает меня. Прощупываю руками грудь — внутри слышу биение только одного сердца: немного ускоренное и неровное, но моё, родное.
Неужели у меня получилось?
Нет, бред. Наверняка постарался Сатору.
Дыхание останавливается — я забываю, что нужно сделать для того, чтобы лёгкие выпустили воздух — и возобновляется, только я натыкаюсь взглядом на серебристую макушку Годжо. Он почему-то сидит на полу у кровати, словно сторожевой пёс.
Привстаю на локтях и проклинаю головную боль, раскачивающую мир, как хлипкую лодочку в шторм. Боюсь даже представить, сколько времени я провалялся в постели. Всё, что я помню — тёмная равнина и голос, зовущий меня обратно.
От этого сердце щемит бесконечная нежность. Я смог открыть глаза благодаря Сатору. Он был со мной всё то время, что я мучился, отравленный чужой проклятой силой. Но раз я сейчас здесь — живой и в своём уме, значит, поглощённое мной сердце принадлежало какому-то мелкому демону, которого Сильнейший из клана Годжо выманил из меня угрозами или хитростью. Опускаю руку вниз, чтобы погладить мягкие пряди.
Сатору вздрагивает от прикосновения и поворачивает голову.
Что-то не так.
Глаза красные, опухшие от слёз. Переливы космического лазурита в них едва заметны сквозь серую пелену. Меня сковывает неловкость и страх — такими в фильмах показывают глаза мертвецов.
— Сатору, — зову я, чтобы убедиться в том, что это не жестокое видение.
Годжо моргает, тянется ко мне, обхватывает колени через одеяло. Он… вырос.
— Ты постарел лет на пять, — в словах всё ещё неловкость, я правда не понимаю, в чём дело, хоть и пытаюсь шутить.
В лице Сатору не осталось юношеской округлости и румянца, оно вытянулось и обрело остроту черт, присущую взрослым. Будто ему не восемнадцать, а двадцать восемь. Это так странно, что смущаюсь ещё больше. Наверно, зря я вообще открыл рот — с Сатору могло сделать такое волнение за меня; вряд ли он ел или спал последние дни… Или месяцы?
— Сколько я уже без сознания? — настороженно спрашиваю я, на деле опасаясь ответа. — Сколько прошло с того момента, как я съел эту дрянь? Как ты вообще меня вытащил? Изгнал проклятие?
По лицу Сатору проходит судорога. Я читаю в его глазах — о которых, кажется, знаю всё на свете — напряжённую мыслительную работу: с таким выражением он высчитывает формулы своей безграничности, чтобы потом облечь их в магическую технику.
С каждой секундой молчания мне становится всё страшнее. Может, мне это снится? От беспокойства развязывается язык. Мне сложно говорить, но я не могу терпеть тишину.