Электронная книга - «Любовь то ещё проклятие (СИ)». Краткое содержание книги:
Последнее, что видит Сатору: улыбающийся беззубый рот старухи.
— Упрямый мальчишка.
***
У меня жутко болит голова. Той самой пульсирующей, ноющей, давящей беспощадной болью, перехватывающей виски стальным обручем. Будто кто-то вкручивает гайки в лоб и затылок.
Сёко как назло уехала куда-то, оставив свою больницу. Сатору сказал, что это первый раз на его памяти, когда Йери покидает рабочее место.
У меня не хватает сил для того, чтобы отбиваться от деятельного идиота. Он утащил меня к себе в комнату, как в западных сказках дракон — принцессу. Положил на гору одеял, суетится рядом, реализуя свои фантазии на тему восточной медицины. Годжо принёс откуда-то пиявок, которых я тут же раздавил, со злобным упоением перевернувшись на спину. Пытался крадущимся тигром подобраться ко мне и ткнуть длинной дрожащей акупунктурной иголкой в ладонь. Я рычал и сражался за свою жизнь. В итоге эта штука болтается на бедре самого Сатору. Он, скрутив меня в тугой свёрток одеялом, мазал виски каким-то вонючим бальзамом — «не каким-то, это яд гадюки!». От резкого запаха и боли меня затошнило. И пока я, скорчившись над белым фаянсом, исторгал из себя сытный завтрак, Годжо массировал затылок в ложбинке трапециевидной мышцы.
Я уже не знаю настоящую причину мигрени — мне действительно плохо или это всё мельтешащий перед глазами Сатору. Сейчас он телеграфным столбом нависает надо мной, держа в одной руке бластер таблеток, а в другой — стакан с водой.
— Вот, выпей это. Вроде они от головной боли.
Смотрю на розовые капсулы. Удивительно, что даже в нынешнем состоянии и после десяти лет жизни за границей я соображаю в лекарствах лучше этого придурка.
— Розовые от запора, — в изнеможении выдыхаю я.
— Всё равно попробуй, — веселится и настаивает Годжо. — Вдруг тебе плохо оттого, что ты держишь в себе… зло.
Туповатая шутка повисает в воздухе. Улыбка Сатору меркнет.
Я не знаю, что случилось с утра в лесу. Ригард исчез вместе с проклятием, покрытым швами. Я помню только вырывающуюся на свободу духовную энергию, которую мне всё-таки удалось сдержать. Она взбесилась после того, как тот сероволосый коснулся крючковатым пальцем моей груди. Когда я рассказал об этом Годжо, мрачная тень скользнула по его сияющему лицу. Прямо как сейчас.
Но мне нет дела до того, что там воображает себе Сатору. У меня всё под контролем: тело полностью принадлежит мне, я не чувствую ничего чужеродного в нём. Произошедшее просто ошибка и видение, вызванное нервным истощением. Сатору за пару дней измучил меня так, что сила, которую я не смог приручить до конца, выдала неожиданный кульбит. Но теперь всё в порядке. Избавиться бы от мигрени. И от Годжо.
Он, порывшись в ящике стола, всё-таки находит правильные таблетки. С облегчением выпиваю, надеясь на то, что руки дурака не обладают способностью обратной силе христианского бога — не могут превратить лекарство в какую-нибудь гадость.
Годжо ложится на кровать рядом. Хочу отодвинуться, но сил хватает только на то, чтобы пнуть его в голень. Звонко подрагивает игла в бедре. Сатору ойкает и удивлённо смотрит на меня. Чёрт, ну почему он такой забавный…
— Вижу, тебе лучше, — улыбается он, перекатываясь на бок, чтобы бесцеремонно рассматривать меня.
Я упорно буравлю взглядом потолок. Хотя непослушный край глаза то и дело косит в сторону идеального лица.
— Можешь идти, — бурчу я.
— Не хочу. От моего великолепного присутствия тебе полегчает.
Ненавижу его. Всем сердцем. Облегчение принёс бы вид обезображенного тела в сточной яме.
Но когда тёплая ладонь нежно ложится на мой лоб, я невольно с шумом выдыхаю. Приятная тяжесть вытесняет головную боль.
— Есть идеи, куда мог смыться твой дружок?
Честно говоря, никаких. Поведение Ригарда пугает. Эти его звериные когти, которыми он впился в мою грудь, не давая и шанса защититься от незнакомца… Но говорить это Годжо — то же самое, что признаться маме: да, я действительно в плохой компании.
— Убежал зализывать раны. Сейчас наверняка пьёт в каком-нибудь баре.
Ригард никогда не был в Японии, поэтому я исключаю тот факт, что он мог сговориться с местными проклятиями и навредить мне. А может, мой рассудок просто бережёт себя от ещё одного предательства.
— Значит, бар… — задумчиво тянет Годжо, разделяя мою чёлку на пряди. — Может, нам стоит поискать его?
С удивлением оборачиваюсь к Сатору. В улыбке смешиваются шутка и серьёзность — любимый коктейль Шестиглазого из клана Годжо. Наши лица оказываются так неожиданно близко, что я чувствую ровное дыхание кончиком носа. Пахнет перечной мятой, как дешёвая жвачка на прилавке перед кассой. Но я всё равно раздуваю ноздри, улавливая каждую грань этого когда-то родного аромата. Помню, что так же ощущается согретая одеялами кожа Сатору — место между плечом и шеей, куда я слепо тыкался, случайно проснувшись на рассвете. Так пахнет его одежда — он часто отдавал мне свои бомберы и куртки, потому что я и в минус двадцать говорил, что не замёрзну в одном свитере. Это запах самых нежных поцелуев, тихих и тайных, когда Масамичи-сан, сбивая ноги, искал нас по коридорам.
От головной боли, постепенно утихающей и отступающей, как вода при отливе, я чувствую слабость. Когда Годжо так близко, мне хочется быть глупым и жадным. Лишённым всякой гордости и здравого смысла. Взять у него всё то, что не получил за эти десять лет разлуки. Когда он так смотрит на меня, я тону.
— Пойдём в бар, — шепчу прямо в губы.
Годжо сжирает меня глазами, ладонь опускается к шее, скользя вниз по ключице. Ожесточённые и рваные движения. Он понимает, что если поцелует меня сейчас — я оттолкну. Видится ли это таким же очевидным мне? Не знаю.
Меня волнует то, что Сатору игнорирует собственное предательство. Я знаю, каким безответственным он может быть, но такое — слишком даже для него. Делает вид, будто я сбежал сам. Залёг на дно и затаился просто так, без видимой на то причины. Ведёт себя, словно это ему есть на что обижаться. Уверенность, которая сквозит в каждом его жесте, смущает и сбивает меня. Что в голове у Сильнейшего? Неужели в его бесконечности десять лет — это тот срок, за который я должен был простить его? Голова снова идёт кругом; боль почти прошла, но сознание топкое, словно болото. Цепляюсь за одну мысль и проваливаюсь глубже ко дну, где ноги обвивают путы странных желаний: хочу сегодня всё забыть, на один день подыграть шутке Годжо.
Встаю с кровати и иду копаться в своём чемодане. Нужно одеться поприличнее, чтобы не потеряться на фоне такого ослепительного красавца.
***
Годжо и тут меня обманул: мы не в баре, а в огромном четырёхэтажном клубе, куда набилась половина Токио. Я, ещё полчаса назад безумно довольный тем, что среди вещей удалось откопать сувенирную куртку с вышитым на всю спину фениксом в цветах жасмина и несколько увесистых цепей, сейчас чувствую себя потерянным в пёстрой толпе разодетых людей. Сатору за руку тащит меня за собой, с очень вежливыми оскорблениями распихивая незнакомцев на пути. Ничего не остаётся, кроме как следовать за ним.
Музыка заставляет моё тело вибрировать, волнами проходя сквозь него. Басы подстраивают под себя сердечный ритм. Сам воздух электризуется и заряжается от энергии, которую распространяют в полутьме танцующие пьяные люди, движениями тел поддерживающие безумный грохот и ор мелодий. Будто здесь не кислород вовсе, а вода, содрогающаяся от животного такта. Я невольно пропускаю всё это через себя — мне тоже становится до одури легко и весело.
На последнем этаже людей меньше. Кажется, сюда вход по ВИП-пропускам, а придурок Сатору воспользовался магией, чтобы мы прошли незамеченными. Здесь музыка играет громче, незнакомцы одеты с изысканным вкусом, а свет переливается под потолком в зеркальном шаре. Нам с Годжо всё равно приходится поработать локтями, чтобы добраться до бара.