Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

От шхер поднимался сильный запах соли и гнили. Время от времени ветер с фьорда уносил с собой тяжелый, прогретый солнцем воздух, который затем снова медленно насыщался теплом. На вершинах гор по ту сторону фьорда по-прежнему лежал снег, но я отвернулся и посмотрел на деревню: земля приобрела бледно-зеленый оттенок, и несмотря на то что листья на низеньких деревцах и кустиках еще не проклюнулись, мертвыми, как зимой, они не казались, а словно чуяли приближающуюся жизнь.

Я развернул письмо и принялся читать.

О себе она ничего не писала. И тем не менее ее образ становился все отчетливее, я понимал, кто она такая, и думал, это иное. Совершенно другое.

Когда я сложил письмо и убрал его обратно в конверт, то словно ощутил себя побежденным. Я медленно пошел к дому. Она излучала сияние, и каждое предложение, даже неуверенное и робкое, подтверждало это.

Я думал, что на следующее же утро сяду в автобус, потом на катер до Тромсё, самолетом до Бергена, паромом до Согндала, приду к ней и скажу, что мы с ней неразделимы.

Нет, так нельзя, я только все испорчу, но мне так хотелось туда отправиться. Вместо этого я засел за новое письмо. Все поползновения рассказать о чувствах я пресек, письмо замышлялось как продуманный и выстроенный текст, я собирался разыграть все имеющиеся у меня карты, рассмешить ее, заставить задуматься, пробудить в ней желание познакомиться со мной.

Писать я умел.

Семнадцатого мая я весь день просидел в гостиной за книгой. Предполагалось, что учителя будут участвовать в параде и других мероприятиях, однако к этому никто не обязывал, поэтому, когда местные жители скромно прошествовали мимо, я посмотрел на них из окна гостиной, прислушиваясь к жалким, наигранным на флейте мелодиям и нестройным крикам «ура», после чего снова улегся на диван и раскрыл «Властелина колец». Я читал ее всего за два года до этого, но уже все напрочь позабыл. Я никак не мог насытиться борьбой света и тьмы, зла и добра, и когда крошечный человек не только столкнулся лицом к лицу с высшей силой, но и оказался величайшим героем из всех, на глаза у меня навернулись слезы. Ох, как же хорошо. Я принял душ, надел белую рубашку и черные брюки, сунул в карман бутылку водки и пошел к Хеннингу, где уже собралась целая компания. На Фюглеойе была вечеринка, и через несколько часов мы туда поехали, я стоял на парковке, пил и с кем-то болтал, а в следующую секунду уже танцевал, прижимаясь к какой-то девчонке. На улице я попробовал помериться силами с Хуго, решил доказать, что зря они держат меня за слабака. Хуго засмеялся и повалил меня на землю, я вскочил, и он снова повалил меня. Он был намного меньше меня, я счел это унизительным и бросился за ним, сказав, что теперь ему не справиться, но тут уж ему надоело, он обхватил меня и с такой силой швырнул на землю, что у меня воздух из легких вышибло. Оставив меня по-рыбьи хватать ртом воздух, они ушли. Я взял уже почти опустевшую бутылку водки и уселся на пригорок возле парковки. Над окрестностями парил солнечный свет. Есть в этом нечто нездоровое, подумалось мне, а следующее мое воспоминание — как я пытаюсь отпереть какую-то дверь, а вокруг столпились рыбаки помоложе. Я, похоже, сказал, что у меня имеется и такой опыт, наболтал, что в два счета вскрою запертую дверь, я много чего перепробовал и немало умею, но сейчас, когда я стоял там, подбирал ключи, найденные в ящике комода внизу, и тыкал в замок отверткой и другими инструментами, остальные поняли, что мы вряд ли проникнем в эту запертую комнату в доме, который мы с Нильсом Эриком снимали, и один за другим вернулись в гостиную, уже залитую солнечным светом.