Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

Возвращаться в Хофьорд казалось бессмысленным, но, с другой стороны, мне оставалось пробыть там всего три месяца, а остаток жизни я могу, если захочу, провести в местах знакомых. Через несколько дней после возвращения я получил письмо от Юна Улава. Он писал, что Ингвилд живет в Каупангере и учится в третьем классе гимназии.

Каупангер, думал я. Наверное, потрясающее место.

Чтобы написать ей письмо, мне понадобилась неделя. Она обо мне ничего не знала, понятия не имела, как меня зовут, и, вероятнее всего, забыла обо мне в ту самую секунду, когда вышла в тот вечер с дискотеки. Поэтому я выдал себя за другого, но несколько раз упомянул о машинах, чтобы, если получится, она вспомнила меня. Адреса я не оставил: если захочет ответить, придется постараться, а это, казалось мне, заставит ее меня вспомнить.

На той же неделе я подал заявление о приеме в Академию писательского мастерства. Они просили представить двадцать страниц стихотворного или прозаического текста, и я вложил в конверт первые двадцать страниц романа и коротенькое письмо о себе и отправил.

Сейчас, когда я по утрам просыпался и спускался вниз принимать душ и завтракать, снаружи было уже светло. Возле дома кричали чайки, а открывая на кухне окно, мы слышали, как волны разбиваются о шхеры. В школе самые младшие ученики бегали на перемене в свитерах и кроссовках, а старшие сидели, прислонившись к стене и подставив лицо солнцу. Все, что происходило в темноте, когда жизнь словно поглотила меня и даже самая мелочь казалась роковой и судьбоносной, сейчас выглядело невероятным. Сейчас, медленно наполняясь светом, я видел все так, как оно было на самом деле.

И как оно было?

Не так уж и страшно. Вот как.

О, я по-прежнему поглядывал на Лив, когда выпадала возможность незаметно поглазеть на нее, а на уроках английского по спине у меня, бывало, снова пробегали мурашки, когда я смотрел на складную Камиллу, но все ее округлости и формы, такие мягкие и соблазнительные, больше не смущали меня, я вырвался из их плена. Я смотрел на них, и мне это нравилось, но не более того. С Андреа все было иначе, она была особенная, однако если ее украдкой брошенные взгляды и радовали меня, то я притворялся, будто ничего не происходит. Никто не видел, что я чувствую, и она в том числе.

Что же я чувствовал?

Да ничего. Нежность, искрящаяся легкость — недолговечные, они стремительно пролетали мимо, лишенные права существовать.

Однажды я получил письмо из Каупангера.

Читать его прямо на почте я не мог, но ни в гостиной, ни в спальне, валяясь на кровати, читать его тоже было нельзя, нет, все следовало сделать безупречно, поэтому я отложил письмо, поужинал с Нильсом Эриком, выкурил и выпил чашку кофе и лишь потом взял письмо и пошел на берег, где уселся на камень и вскрыл его.