Новый мир. Книга 3: Пробуждение

Нас была всего дюжина, и большинство были между собой до этого даже не знакомы. Хорошо помню, как поначалу повисла неловкая тишина. Казалось, что каждый думал про себя, какого хрена он сюда приперся и когда можно будет свалить. В какой-то момент я подумал, не дурацкая ли эта идея — собираться вот такой вот толпой, состоящей в основном из замкнутых, недоверчивых людей с непростыми характерами и судьбами, никто из которых не был душой компании. Такой толпе обычно нужен был профессиональный пастух, который повел бы ее за собой — психотерапевт, проповедник или какой-нибудь шоумен с языком без костей. Но моя идея, которую я обдумывал много ночей перед этим, категорически исключала такой путь. Эти люди должны были сами взять в руки свою судьбу.

— Что ж, — наконец нарушил молчание я. — Это местечко — может быть, и дыра, но летом здесь хотя бы тепло. Вон там в углу стоит пара чайников, с чаем и кофе, и чашки, какие нашлись в загашнике у моего брата в баре. Чувствуйте себя как дома. А я тогда потихоньку начну и расскажу, почему я вас сюда пригласил.

Я говорил минут десять. Не знаю, как это смотрелось со стороны, но в моем сознании это не было речью, призванной произвести на людей впечатление или внушить им какую-то мысль — просто спокойный рассказ, какой мог иметь место между приятелями в кофейне, в котором я от души и без утаек выложил все, что думал. Я не произнес ни одного громкого слова и обещания, вообще даже не повышал голоса, и, как только выпала возможность, с удовольствием отошел с первого плана, позволив другим включиться в обсуждение.

Я ожидал, что многие покинут собрание в самом начале, не поскупившись на презрительные комментарии. Но не ушел никто. То было самое долгое собрание изо всех. Обсуждение затянулось до часа ночи, и в нем участвовали все без исключения.

Концепция того, что мы создали, была изложена в небольшом коммюнике, которое было написано и единодушно согласовано в ту самую ночь. Чако Гомез, который выполнял неформальную роль секретаря, прочел готовый вариант в половину первого, после чего последовали бурные и искренние аплодисменты. Это был единственный момент во всем собрании, не лишенный некоторого пафоса. И в дальнейшем именно такая непринужденная, искренняя и дружеская атмосфера царила в этом помещении всегда.

То самое коммюнике позже было распечатано на листе бумаги, заламинировано, помещено в рамку и прибито к стене в помещении, где мы собирались. С тех пор в нем не было изменено ни слова.