Грандиозная история музыки XX века

Хоуп был на год старше Бада Пауэлла и, как и он, родился в Гарлеме, а потому они были давними и близкими друзьями, вместе практиковались в игре на фортепиано – как в академической, так и джазовой технике, – а позже Пауэлл познакомил Хоупа с Монком[1406]. Обладая менее амбициозным характером, нежели его друг, Хоуп никогда не был заметен на джазовой сцене и провел три года, с 1948 по 1951, играя ритм-энд-блюз в танцевальных коллективах: ритм-энд-блюзовая школа вообще была характерна для музыкантов, позже начавших играть хард-боп. Его карьера никогда не была блестящей и, вдобавок, была осложнена рядом неразумных жизненных стратегий. Хоуп был наркотически зависимым практически всю свою жизнь; не сумев избавиться в Нью-Йорке от статуса «еще одного ученика Бада Пауэлла», он в 1957 году во время гастролей с трубачом Четом Бейкером решил осесть в Лос-Анжелесе. В 1961 году в интервью журналу Down Beat, озаглавленному «Горькая надежда» (Bitter Hope, игра со значением его фамилии), он предостерегал юных пианистов с Западного побережья: «Это не то место, где можно чему-либо научиться. Если они хотят учиться, то пусть отправляются в Нью-Йорк за вдохновением и братской любовью»[1407]. Тем не менее именно в Лос-Анжелесе ему, прежде с большим трудом находившему возможности для записи, удалось сделать две пластинки – одну под своим именем, другую в составе коллектива саксофониста Харольда Лэнда; на второй пластинке он написал четыре из шести композиций. Down Beat поставил первому альбому высшую оценку и заговорил о возрождении легенды; на волне признания Хоуп перебрался в Нью-Йорк и сделал там еще несколько успешных записей. Его музыка, однако, становилась все мрачнее и мрачнее, он все больше пользовался минорными тональностями, причем не проходящими, как это обычно бывает в джазе, а намеренно и прочно установленными. Игра его была нервной и эмоциональной, фрагменты разных фраз наползали друг на друга, внезапно обрывались и заменялись другими, как если бы пальцы его боялись не успеть выложить все, что накопилось на душе. Благодаря этим записям Хоуп стал восприниматься как трагический гений, поскольку они обладали заметно исповедальным характером: в этом смысле его превосходил разве что еще один практически забытый ныне всеми, кроме поклонников, пианист той же эпохи, Мэл Уолдрон, и обоим им – и Хоупу, и Уолдрону, – моделью служила игра Монка. Голосоведение и гармоническая структура пьес Хоупа обладали новизной, сложностью и последовательностью – три этих качества не так часто встречаются вместе в джазе того времени. Если бы он продолжил работать в этом направлении, то неизбежно бы был признан одним из крупнейших пианистов джаза; однако в 1967 году он умер от пневмонии, осложненной героиновой зависимостью[1408]. К этому итогу он шел давно: его пластинка 1963 года Sounds from Rikers Island была записана коллективом, все участники которого страдали тяжелой наркотической зависимостью[1409].