Иван Тургенев и евреи [litres]

«Чувства обиды, унижения, оскорбления клокочут в душе разлагающегося мещанства, разрешаясь истерической борьбой за честь, принимающей болезненные патологические формы… Вот эта катастрофичность и накладывает на все творчество Достоевского печать трагизма, делает его творчество таким мучительным, мрачным, его талант – «жестоким талантом»… Мотивы его творчества складываются из многообразных проявлений патологической борьбы за честь.

<…> Униженный и оскорбленный, рвущийся унизить и оскорбить, мученик, жаждущий мучить, мучитель, ищущий страдания, оскорбитель и преступник, ищущий оскорбления и наказания, – вот стержневой образ, вокруг которого вращается все творчество Достоевского, образ мещанина, корчащегося под двойным прессом сословного бесправия и капиталистической конкуренции».

Конечно, слова о мещанстве под двойным гнетом, будучи фактически верны и нелишни, не раскрывают Достоевского; тут напрашивается в противопоставление известный аргумент: если Достоевский и был мещанином, страдающим от аристократии и капитализма, то почему не каждый такой мещанин – Достоевский? Но Переверзев очень хорошо – кратко и почти исчерпывающе – объяснил психологию героев Достоевского, да и самого автора. Прочитайте в знаменитом письме Страхова к Толстому, как Достоевский в Швейцарии измывался над официантом, и вы увидите, что гений в этом отношении недалеко ушел от продуктов своей творческой фантазии. Но, и еще раз но, – в том- то и заключался гений Достоевского, что был он не только «мещанином», не только носителем психологии определенного социального слоя – а народным, национальным писателем. Достоевский вскрыл психологию русских как нации. В приведенном описании, как это ни больно признать, мы узнаем не мелкобуржуазные, а национальные русские комплексы. Это комплексы людей, живущих в стране, обреченной на так называемое догоняющее развитие. А если мы вспомним при этом пресловутый российско-советский империализм, то разве не возникнет тот же образ униженного, Находящего компенсацию в унижении других? <…> И ведь Достоевскому, при всей его глубине, тоже были свойственны такие мелкие чувства. Чего стоит только лозунг его публицистики: «Константинополь должен быть наш». Этот Константинополь, пресловутый Царьград вовлек Россию в первую мировую войну и привел в конечном счете к катастрофе 1917 года. Поистине, на каждого мудреца довольно простоты [ПАРАМОНОВ (II). С. 226–227].

В свете вышеизложенного весьма показательным является отличия, обнаруживаемые при сопоставлении эпитетов, используемых двумя этими писателями который в своих письмах, публицистике и дневниках для характеристики чужеродцев. Если Иван Сергеевич Тургенев, как правило, не допускает ксенофобских высказываний в адрес не русских людей, то в эпистолярии Федора Михайловича Достоевского, на страницах его записных книжек, а также публицистических статей очень часто встречаются ксенонимы – определения и эпитеты, отражающие оскорбительно-неприязненную характеристику различных европейских наций и этносов. Заявляя от имени ни больше ни меньше как всего (sic!) русского народа: