Песок Пустоты. Проклятие древней крови (СИ)

— Вот, это я понимаю, — улыбнулся однажды стражник, ставя перед узником очередную порцию приготовленного дерьма.

Киган разбил бы ему лицо, если бы только мог дотянуться. Но он здесь, в одной из подземных камер магистериума, и все, что он может сделать это только плевать в его сторону.

— Я помню тебя, помню твое жалкое лицо, когда тебе выдали твою деревянную брошь.

— Брошь? — усмехнулся тот. — Нет больше рангов. Как нет и Совета девяти. А кто теперь выглядит действительно жалким, так это еще надо подумать.

— Думать это не про тебя, — Киган засмеялся охрипшим от постоянной сырости и холода смехом. — Такие как ты, только и делали, что позорили жрецов.

— А такие как ты, будут мучиться от жажды этой ночью, — недолго думая, стражник опустил свой грязный ботинок в ведро с пресной водой и тут же опрокинул его.

— Ты за это ответишь.

— Разве? — он сплюнул себе под ноги. — Постараюсь подумать об этом на досуге, только вот… Думать-то я не умею.

На следующий день история с ведром повторилась. Стражник специально донес до Кигана холодную, мерцающую в темноте воду, и вылил ее прямо перед порогом его узкой клетки.

— Ой! Как неудачно вышло.

Жрец, весь дрожа от злости, решил ничего ему не говорить. «Надо быть выше этого. Эта свинья не заслуживает даже моего осуждения». Но, тем не менее, всего через пару часов, Киган черпал на корточках мокрую землю, пытаясь выжать их нее хоть немного так необходимой ему влаги.

От постоянно мучавшего его чувства голода и жажды, жрец все время пытался заснуть. Он сворачивался на холодном каменном полу накрывшись тем, что раньше можно было называть изумрудной мантией. Правда теперь это больше походило на мокрую половую тряпку, но лучше уж так, чем совсем ничего. Тем не менее, видеть сны у Кигана выходило недолго. Крики и плач, доносившиеся откуда-то с соседних камер, то и дело прерывали его покой, заставляя злиться и терять свою голову.

— Да заткнись ты уже! — крикнул он однажды в темноту, но это все равно ему не помогло.

— Когда… Скажи, когда Алая Дева будет готова принять меня?

— Тебя? — усмехнувшись, стражник поставил перед решеткой тарелку, наполненную бобами и вялеными томатами. Хлеба в этот раз не было. — Не уверен, что Валлария вообще будет готова тебя выслушать.

— Но тогда зачем ей все это?! — Киган действительно полагал, что у принцессы просто есть определенные требования, которые она озвучит, как только будет готова. Но прошло уже десять дней? Тринадцать? Почему за ним все не идут? — Это ведь из-за ее отца, я прав? Чертов Люциан, чертов старик…

— Вот поэтому, ей и незачем с тобой говорить, — стражник плюнул на пол и, круто развернувшись, пошел прочь.

— Ты промахнулся! Моя бобовая миска в другой стороне! — засмеялся Киган, в ужасе понимая, что по его лицу текут слезы.

Время медленно тянулось. В этой подземной камере не было ни окон, ни какой либо другой связи с внешним миром. Единственные, кто составлял Кигану хоть какую-то компанию были крысы и угрюмый стражник, что два раза в день приносил ему тарелки, наполненные тем, что и в лучшие времена нельзя было назвать едой.

— Знаешь, а ведь я был так близок к разгадке, — проговорил жрец маленькому крысенку, что сидел в пустой, вылизанной дочиста, миске, свесив оттуда свой огромный шероховатый хвост. — Только вот Стиан и в этом меня опередил. Так странно, я постоянно хотел быть лучшим, делал для этого все возможное, а в итоге… В итоге, я здесь. А все мои старания оказались ненужными, даже мне самому.

Грызун лишь подергал своим вздернутым носом и вскоре продолжил заниматься своими странными крысиными делами.

— Я мог бы остаться в семье бродячих артистов. Их жизнь не такая уж и плохая, если подумать. Мы разъезжали из города в город в огромной цветастой повозке, моя мать любила украшать ее в зависимости от наступающего сезона. И, стоит сказать, что у нее это отлично получалось. Нет, я не вру! Это чистая правда. Моя мать была одной из тех женщин, которые умеют сделать из обычного никчемного барахла, нечто действительно стоящее. Она видела жизнь в ярких красках, за это, наверно, ее и полюбил мой отец.

«Боги, я разговариваю с крысой», — на миг подумалось Кигану, но, что ему еще оставалось? Заснуть получается не всегда, а таким образом можно скоротать хоть какое-то время.

— Когда я уже отучился в магистериуме, когда, наконец, понял, что Ценни меня действительно бросила, я… Я поехал в Ярмал искать свою семью. Бродячие артисты всегда и все знают друг про друга, а в Ярмале их водится больше всего. Конечно, не так много, как крыс, но все же, — жрец печально улыбнулся, глядя на своего маленького мохнатого приятеля. — Поиски заняли не слишком много времени, ведь люди охотно помогали мне. И это не удивительно: я был молод, красив, на мне была изумрудная мантия, пошитая строго под мои плечи и рост, а на груди… О, боги, как я гордился этим! На груди был наколот, начищенный до блеска, значок — золотое перо магистериума. Символ незаурядного ума и огромных стараний. Даже в пожилом возрасте не все жрецы могли похвастаться таковым, а тут — я, лишь пару лет назад, окончивший свое обучение. Многие считали меня выскочкой или простым оборванцем, но никто из них не мог позволить себе, смотреть в мою сторону без зависти или тайного уважения.