Подлинная жизнь Лолиты. Похищение одиннадцатилетней Салли Хорнер и роман Набокова, который потряс мир

Манера повествования отличается от стиля более позднего Набокова: «…далеко не всякая школьница привлекает меня, — сколько их на серой утренней улице, плотненьких, жиденьких, в бисере прыщиков или в очках, — /такие/ мне столь же интересны в рассуждении любовном, как иному — сырая женщина-друг». Ему еще не хватает лексических средств описать облюбованную жертву, которую он впервые встречает, когда та катается в парке на роликовых коньках, как нимфетку. В его словаре еще нет такого слова, поскольку не было его и у Набокова.

И все же местами проглядывает великолепный стиль «Лолиты» — как, например, когда повествователь «Волшебника» живописует «светлость больших, пустоватых глаз, напоминающих чем-то полупрозрачный крыжовник» или «летнюю окраску оголенных рук с гладкими лисьими волосками вдоль по предплечью». Разумеется, это не сравнится с уровнем и гипнотическим ритмом дифирамбов, которые Гумберт Гумберт пел Долорес Гейз («…я посвятил мадригал черным, как сажа, ресницам ее бледносерых, лишенных всякого выражения глаз… я мог бы сказать, например, что волосы у нее темно-русые, а губы красные, как облизанный барбарисовый леденец…»), но напряжение ощущается и только ждет, чтобы распахнуться, точно потайная дверь.

Как и в более позднем романе Набокова, повествователь подбирается к малолетней жертве через ее мать. Она описана поверхностнее, чем Шарлотта Гейз, чья неприязнь и претензии к дочери делают ее любопытной фигурой. Здесь же мать — не более чем шифр, сюжетное средство, которое движет мужчину и девочку навстречу их судьбе.

Как бы ни терзался повествователь «Волшебника» из-за своих противоестественных пристрастий, он отлично знает, что все же утянет жертву в пучину, из которой нет возврата. Имеется в виду, что она невинна, но после того, что он намерен с ней сделать, невинности лишится. Гумберт Гумберт никогда не высказывался столь откровенно. «Затейливость прозы» помогает ему как выражать, так и скрывать свои намерения. Поэтому даже когда он констатирует очевидное (и не единожды) зачарованный читатель верит, что Долорес столько же охотник, сколько и добыча.

А на уме у обоях мужчин одно: «…он знал, что не посягнет на ее девственность в самом тесном и розовом смысле слова, пока эволюция ласк не перейдет незаметной ступени». Декорации, в которых совершится соблазнение, рассказчик «Волшебника» выбирает такие же, что и Гумберт Гумберт: гостиница в глуши, подальше от знакомых и их любопытных глаз — по крайней мере, так он думает. Европейская его гостиница не так убога, как «Зачарованные Охотники», но служит той же цели: позволить рассказчику любоваться спящей девочкой и попытаться овладеть ею против воли.

Итог иной, нежели в «Лолите». Засмотревшись на лежащую на спине, в «разошедшемся книзу халатике» девочку, рассказчик начинает «понемножку колдовать»: «…он стал поводить магическим жезлом над ее телом, почти касаясь кожи», мерит ее «волшебной мерой». (Тут Гумберт Гумберт наверняка усмехнулся бы.) Но проснувшаяся девочка «диким взглядом смотрит на его вздыбленную наготу», и рассказчик предстает перед нами тем, кем он, собственно, и был: педофилом. Девочка заходится криком, и он, в отличие от Гумберта Гумберта, застывает, «оглушенный собственным ужасом». Гумберт оправдывает себя на каждом шагу; герой «Волшебника» не питает никаких иллюзий относительно того, что он сделал со своей жертвой.