Подлинная жизнь Лолиты. Похищение одиннадцатилетней Салли Хорнер и роман Набокова, который потряс мир

В то время как Маршалл Томпсон безуспешно пытался разыскать Фрэнка Ласалля, Владимир Набоков старался проникнуть в сознание вымышленного персонажа, которого, как и Ласалля, влекло к девочкам-подросткам. И пока тоже без особого успеха. Он давным-давно мог бы все бросить — впрочем, и пытался: хватало и других литературных проектов. Но стремление осмыслить эту историю было продиктовано отнюдь не желанием только поупражняться в стиле. Иначе зачем бы Набоков в течение двадцати лет снова и снова возвращался к этой теме? Практически на всех этапах творчества писателя занимал сюжет, в котором мужчина средних лет одержим девочкой-подростком.

Как писал в 2011 году Мартин Эмис в эссе для журнала Times Literary Supplement, «из девятнадцати романов Набокова минимум шесть частично или полностью посвящены теме сексуальности девочек-подростков… скажу прямо: обилие нимфеток, на которое невозможно не обратить внимание… связано не с моралью, а с эстетикой. Но все равно их слишком много»{55}.

Что ж, допустим, дело в эстетике. Роберт Роупер в вышедшей в 2015 году книге «Набоков в Америке» предложил более вероятное объяснение: одержимость — «литературный эквивалент сладострастной навязчивости педофила». Как ни пытались исследователи и биографы Набокова отыскать доказательства сексуальных связей с детьми, но так ничего и не нашли. Им руководили мотивы литературные, но никак не личные: так «уравновешенный» писатель упорно повествует о самых страшных преступлениях. Ведь мы же не подозреваем ни в чем авторов, которые пишут о серийных убийцах? Никому и в голову не придет, что Томас Харрис способен на те же злодейства, что и Ганнибал Лектер, несмотря на то что Харрис описал их с леденящей психологичностью.

Разумеется, Набоков отдавал себе отчет, что эта тема частенько всплывает в его произведениях. Потому, наверное, и отрицал какую-либо взаимосвязь между персонажами «Лолиты» и реальными людьми, а впоследствии и вовсе утверждал, что замысел романа почерпнул из коротенькой заметки в одной французской газете об «обезьяне в парижском зоопарке, которая, после многих недель улещиванья со стороны какого-то ученого, набросала углем первый рисунок когда-либо исполненный животным: набросок изображал решетку клетки, в которой бедный зверь был заключен»{56}.

Обойти молчанием глубокую одержимость, которая снова и снова встречается в произведениях Набокова, не получится. Я читала ранние его произведения, еще написанные по-русски, и исследования современных литературных критиков, чтобы понять, чем его так привлекала эта возмутительная тема.