Родная речь, или Не последний русский. Захар Прилепин: комментарии и наблюдения
- Автор: Прилепин Захар
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: АСТ
- ISBN: 978-5-17-137379-5
- Жанр: Публицистика
Электронная книга - «Родная речь, или Не последний русский. Захар Прилепин: комментарии и наблюдения». Краткое содержание книги:
(из письма Захара Прилепина Леониду Юзефовичу, 2005)
Захар
В 1999 году, летом-осенью, в начале второй Чеченской, мы ездили в командировку в Дагестан, стояли в Махачкале, и снова катались туда-сюда, сопровождали грузы и охраняли всякое начальство, но толком не воевали, хотя несколько критических ситуаций имели место быть.
В ОМОНе я работал четыре с лишним года, начал с рядового бойца, потом стал командиром отделения, затем, недолго, заместителем командира взвода. Я уже готовился стать офицером, но должность заместителя оружейника, которую мне предлагали, не устраивала меня.
На службе я чувствовал себя отлично — это моя среда, я был там на своём месте. Но тогда нам платили слишком мало — в силу очередного кризиса. Не дождавшись офицерской должности, в самом конце 1999 года я ушёл, даже не предполагая, где буду теперь работать: недавний омоновец, едва ли не более всего размышляющий на тему, кто всё-таки важнее — Иосиф Бродский или Юрий Кузнецов.
Помню, явился однажды к зданию ФСБ в Нижнем Новгороде — и некоторое время стоял там, у входа, раздумывая: заходить или нет. Что-то меня остановило (Бродский или Кузнецов?), я развернулся и ушёл. Мог бы, думаю, сейчас быть офицером в этой структуре. Подполковником, скорей всего, уже стал бы. Неприятие происходившего в стране никогда не означало в моём случае отрицание государства как такового.
Нацболы
Захар
В конце 1996 года в Дзержинск приехал Эдуард Лимонов. В Дзержинске он не был с детства.
После встречи с читателями я подошёл к Лимонову и сказал, что я из ОМОНа и тоже хочу антибуржуазной революции. Ельцина и демократию тех времён я за власть не считал.
Лимонов дал мне свой адрес и телефон. Спустя пару недель написал ему письмо. Там было про то, как я люблю его книги, особенно «Дневник неудачника». И ещё два моих военных стихотворения были в письме.
Он ответил мне. Хотя Лимонов терпеть не мог, когда ему присылали стихи, он написал мне «Стихи у вас отличные, мы дадим в „Лимонке“. Одно». Ещё там было про партийные дела.
Я написал тогда заявление о вступлении в партию, но оно затерялось, в итоге я вступил в Национал-большевистскую партию чуть позже.
На взгляды мои наибольшее влияние оказали работы Сергея Кара-Мурзы, Вадима Кожинова и Александра Панарина.
Тогда же, с некоторым запозданием, я открыл для себя Александра Проханова, которого почитаю за одного из своих учителей, и не только литературных; да, с какого-то момента ему надо было перестать сочинять новые романы, но «Иду в путь мой», «Дворец» и «Надпись» — это прекрасные книги.
В те же годы я пожизненно влюбился в поэзию Бориса Рыжего.
Следующим моим запоздалым открытием был писатель Леонид Леонов, чьё собрание сочинений мы приобрели с женой в букинистическом — куда по бедности ходили радовать себя хоть чем-то, покупая отдельные книги за рубль, а собрания — рублей за пятнадцать. У Леонова более всего нравится роман «Дорога на океан», кажущийся мне огромным и таинственным.
Из музыки: с какого-то времени мы очень много слушали Михаила Щербакова; это великолепный тип, и, думаю, недостижимый для его коллег по ремеслу мастер. Даже не знаю, как он угодил в наше время из какого-то своего.
Главным и самым любимым художником нашей эпохи для меня был тогда и остаётся по сей день Гелий Коржев.
Я пришел в 90-е в НБП не как романтик, но как логик, убедившись в том, что иные силы не в состоянии ничего изменить в стране. Элементарный анализ современной политической жизни показывает, что российским партиям вообще не нужны люди с какими-то идеологическими установками и убеждениями. Большинство наших партий — обычные чиновничьи конторы, их можно легко менять местами. Поставьте Жириновского руководить аграриями. Ни с Жириновским ничего не случится, ни с аграриями.
НБП сформировалась снизу, а не сверху, без директив, без денег, в обстановке запугивания и замалчивания.
Самый конец 90-х и «нулевые» были временем активной моей работы с Национал-большевистской партией, впоследствии запрещённой. Помню себя на площади Маяковского в Москве, во время огромной драки с милицией, помню ведущим колонны нацболов в Нижнем Новгороде по Большой Покровской и наши митинги на площади Минина. Задержания и допросы стали моим бытом — из человека в форме я превратился в полную противоположность: смутьяна и революционера. Меня вполне могли посадить в тюрьму, всё к тому шло. Книжки про Степана Разина и юность Аркадия Голикова явно сказались на моём характере.