Эмералд

– Извините, на чём мы закончили?

Полицейский оторвал взгляд от ногтей и оглядел меня с ног до головы, точно подмечая весь ли я вернулся из уборной или оставил там какую-то часть своего тела.

– О чём вы говорили с девушкой всё то время, что шли на станцию?

– Мы говорили о завтрашнем событии, – ясно представляя обрисованную в уборной картину, ответил я: – Даже не сказать, что это был разговор, скорее просто перекинулись парой слов. Она, как и все мы, была воодушевлена тем, что застанет воскрешение нашего идейного лидера. Немного волновалась за успешный исход процедуры восстановления. Говорила, что не пропускает ни одной новостной сводки. Вроде и всё.

Я даже удивился, насколько просто мне дались эти слова. Будто так всё и было этим утром.

– Вы не заметили за ней ничего странного? – продолжил полицейский.

– Да вроде нет, – я пожал плечами: – Разве что она выглядела слегка невыспавшейся.

Полицейский, всё это время следивший со своего браслета за показателями моего тела, кажется, не различил никаких намёков на ложь. Сухо поблагодарив меня, он сообщил, что если появятся ещё вопросы, то мне придёт сообщение о вызове в отделение, а затем отошёл обратно к своим коллегам.

О причине появления полицейских я узнал от темноволосой девушки, которая и указала им на меня. Стоило мне лишь намекнуть о своей неосведомлённости, как она охотно поделилась тем, что ей удалось выведать у интенданта нашего дома.

– Вы ведь помните того мужчину с десятого этажа? Ему лет под сорок, нескладный такой, вечно со щетиной ходил. Две родинки на правой щеке.

Я его сразу вспомнил. Он вечно ходил ссутулившись и выглядел уставшим – это его и выделяло среди остальных. Точнее, его перманентность. Все мы время от времени не можем скрыть свою усталость, но для него другого состояния будто и вовсе не существовало. Казалось, этот человек вообще никогда не ощущал прилив сил и с рождения еле держался на ногах. Мне не раз приходилось наблюдать, как он, ожидая лифта в вестибюле, крепко прижимал свои ладони к щекам, впивался пальцами в лоб и стягивал их вниз, точно хотел снять своё лицо и затолкать его в карман.

– Сегодня он умер. Вернее сказать, покончил с собой. Интендант говорит, что он повесился на двери ванной в своей квартире. На обычном ремне. Даже не представляю, как такое возможно, – девушка покачала головой: – Думаю, он был болен.

Я промолчал. Мне нечего было сказать об этом человеке. Быть может, о нём вообще никто ничего не мог сказать за исключением того, что он всегда выглядел уставшим, сутулился и брился реже остальных. Хотя, если бы я решился на самоубийство, обо мне не сказали бы даже этого. Я брился каждое утро, держал спину прямо и уставал не больше остальных – словом, не выделялся ничем вообще. Трубы крематория выбросили бы клубы дыма в бесцветное мартовское небо, а все мои знакомые если и вспомнили бы меня невзначай в своих разговорах, то не найдя слов, из которых можно собрать образ живого человека, тут же сменили бы тему. Это как говорить о стуле из аудитории на тысячу мест, который вдруг сломался. «Неплохой был стул, – скажут они, – мог бы прослужить подольше». И разойдутся.