Среди гиен и другие повести

Два дня он провел в общении с механическим голосом — тот с неизменной вежливостью сообщал о временной недоступности абонента. Марко поглядывал на телефон и все время проверял, включен ли звук. Как идиот, среди бела дня дважды объехал вокруг ее квартала, постоял у места высадки, вволю налюбовавшись ассортиментом ламп и светильников…

Он даже не знал, где она живет!

Марко вспоминал их последнюю встречу, медленно перебирая четки того дня: где-то там было спрятано объяснение, но он его не находил. Все было как обычно: сидели в кафе, делили пополам овощи-гриль — она любила цукини и всегда смешно-деловито выцепляла их с блюда; потом поехали к нему, и в постели все было хорошо, а потом… Да, что-то саднило в этом месте, но он не мог вспомнить, что именно, только чувствовал там дискомфорт, как чувствуют болячку.

Он позвонил приятелю и отменил теннис: ни к селу ни к городу был этот теннис.

В баре ее не было. Рыжий парень-официант замер посреди зала. Марко спросил про Ингрид. Она уволилась, сказал паренек, позавчера. И посмотрел ему в глаза, пожалуй, внимательнее, чем имел право. Спасибо, бесстрастно ответил Марко.

Он хотел спросить еще что-то, но не спросил, а только несколько минут сидел, пристукивая по стойке спичечным коробком. Стук-стук-шлеп, стук-стук-шлеп. Потом расплатился и вышел мимо игрального автомата. Внутри скреблась тоска, которой он не знал раньше.

Марко вдруг представил, что сейчас придет в мастерскую, посидит немного в кресле, разглядывая потолок с трещинкой, а потом вернется в бар, и она снова будет там, за стойкой. Представил, как смутится при его появлении, — наклон тонкой шеи, взгляд из-под челки. Как он скажет «дурак вернулся», и она рассмеется, и все будет хорошо. Он вдруг захотел ее — как-то совсем по-другому, глубоко, насовсем. Ее — и никого другого.

Марко стоял на мосту, продолжая вертеть в пальцах спичечный коробок, унесенный из бара. Прямо под ним прошел катер с туристами, механический гид что-то рассказывал по-английски… Лица под стеклянной крышей сменились затылками, вода, разойдясь привычным клином, прошлась по стенкам канала.

Марко аккуратно уместил коробок на перильцах ограды. Идти было некуда. Он был волен идти на все четыре стороны, но это и означало: некуда. Ничего делать он не мог, и отвлечься тоже не получалось. Мучиться — оказалось не состоянием, а занятием.

Чем ты занят? Я мучаюсь.

Марко думал про Ингрид, в первый раз — именно про нее. Два месяца она занимала его сознание как приятный поворот сюжета. Ему нравилось ощущать свою власть. Он обожал брать ее, извлекая какие-то звериные звуки из этого маленького голодного существа, любил умело и осторожно вести ее, испуганную, по новым тропинкам в постели — эти пейзажи он понимал еще лучше живописи…

Но снаружи от его собственных ощущений Ингрид не было. Какой-то недоделанный муж, какие-то курсы, какая-то мама в Гааге. Или в Гронингеме? Какая разница? «Не стоит умножать сущности сверх необходимого».

Ему давно понравилась эта фраза, и, не имевший толкового образования, он запомнил ее и любил щегольнуть при случае. Да-да, «бритва Оккама»: не стоит умножать сущности! А сущностью был он сам, сорокалетний состоятельный красавец.