Дарвиновская революция

Когда мы приступили к нашему повествованию, начав его примерно с 1830 года, мы видели, что довод об адаптации, свидетельствовавший в пользу божественного замысла («утилитарный» довод), применялся в полную силу. Разумеется, и тогда имелись кое-какие незначительные трудности, вроде сосков у самца, но большинство фактов воспринимались как отвечающие прямому назначению. В последующие 30 лет этот довод по тем или иным причинам, которые мы разобрали выше, попал под огонь критики, был ею принят в штыки и в конце концов был заменен другими аргументами из арсенала естественной теологии, которые, поскольку они не касались напрямую адаптации, представляли собой меньшую угрозу для эволюционных гипотез, если только не поддерживали их. Слабость утилитарного довода была, несомненно, одной из причин той невероятной скорости, с которой сообщество ученых-биологов принимало эволюционизм. С другой стороны, в Британии 1860-х годов этот утилитарный довод по-прежнему рассматривался как значительная сила и для многих людей являлся, несомненно, тем фактором, который мешал им полностью принять естественный отбор, а если они таковой и принимали, то с существенными ограничениями. С помощью отбора, пусть и действующего «вслепую», то есть направляемого «слепыми» законами, вполне можно было объяснить адаптацию, но это не снимало сильного сомнения в том, что неуправляемые законы могут каким-либо образом привести к невероятно сложной органической адаптации. Поэтому многими владело чувство, что с научной точки зрения теория Дарвина, должно быть, неверна, а с религиозной точки зрения они находили ее если не оскорбительной, то довольно опасной, поскольку она, отрицая или умаляя адаптацию, расшатывала основы естественной теологии.

Для многих ученых старшего поколения, таких, как Седжвик и Уэвелл, это был «конец всего»: книга Дарвина, заявляли они, – это лжекнига, она «совершенно неверна», поскольку «отвергает все разумные рассуждения, вытекающие из идеи конечных причин, и тем самым закрывает двери перед любым взглядом (сколь бы ни был он слаб) на Бога и природу как проявление Его трудов»[54]. Другие (хотя и адаптация, и конечные причины казались им вполне обоснованными явлениями) все же пытались идти вслед за Дарвином. Впрочем, почти все они были из разряда тех людей, которые считали, что теории Дарвина, особенно в отношении человека, необходим дополнительный толчок, а такими толчками, по их мнению, являлись в процессе эволюции регулируемые законом и им направляемые скачки, приводящие к адаптациям. Это было очень созвучно позиции Гершеля. Когда он получил экземпляр книги Дарвина (Гершель, Уэвелл и Седжвик получили по экземпляру из рук самого автора, как и те, кто был близок к нему, типа Генслоу и Лайеля), Гершель, как говорят, отозвался о законе, составлявшем ее суть, как о «сумбурном и беспорядочном», что крайне расстроило Дарвина (Дарвин и Сьюард, 1903, 1:191). Но публичная, общеизвестная реакция Гершеля была более благосклонной. Он заявил о том, о чем теория Дарвина в силу отсутствия конечных причин, возвестить была не в состоянии, ибо для того чтобы возник органический мир, «направляемый целью разум должен постоянно находиться в действии, задавая направления пошаговым изменениям – регулируя их количество – ограничивая их дивергенцию, чтобы они могли продолжаться в бесконечности» (Гершель, 1861, с. 12n). Но Гершель, видимо, считал, что – по крайней мере до тех пор, пока теория Дарвина опирается на некие специфические управляемые законы вариации и делает особую оговорку в отношении человека, – вполне можно сказать о «Происхождении видов» и что-то хорошее. Принимая в расчет подобные законы, «мы далеки от того, чтобы отвергать тот взгляд на этот таинственный предмет, который отстаивает в своей работе мистер Дарвин» (1861, с. 12n). В своем письме Лайелю, написанному два года спустя, Гершель признался, что ему больше по душе скачкообразная теория эволюции, отмеченная случайными, регулируемыми законом скачками-переходами из одного вида в другой, где вполне уместен ведущий к возникновению адаптации замысел, предположительно поддерживаемый действием естественного отбора. Он говорит об «идее скачков… как если бы волчица, например, в какую-то эпоху волчьей истории случайно ощенилась бы пометом, среди коего был бы щенок или лисенок» (из неопубликованного письма Лайелю, 14 апреля 1863 года; архив Гершеля, Королевское общество). Такой процесс, добавил он, должен олицетворять «разумность, план, замысел и… полный отказ от бессистемного взгляда и на данный предмет, и на случайное скопление атомов»[55].