Тагу (Рассказы и повести)

— А вы тощие — поместитесь оба.

— Боже, какой почет вам выпал!

— Оказывается, учитель Шалва пожаловался правительству.

— Член правительства приехал, учитель ему и пожаловался.

— Учитель, говорят, устроил капитану Глонти и Миха Кириа черный день.

Гванджи и Гудза в разговор этот не вмешивались. Стараясь, чтоб остальные ребята этого не заметили, они ощупывали спрятанный в парте сверток и никак не могли понять, что в нём.

— На оружие не похоже, — прошептал Гудза.

— Может, патроны?

— Да нет, как будто бумаги.

Шалва вошел в класс так, как входил обычно, словно ничего и не случилось в школе. Он даже не посмотрел ни на доску, ни на парты.

— Здравствуйте, дети!

— Здравствуйте, учитель!

— Садитесь!

Дети сели.

Гванджи и Гудза переглянулись — что же все-таки делать со свертком.

— Отдадим учителю, — шепнул другу Гванджи.

— Да, так будет лучше, — согласился Гудза.

Гванджи встал.

— Учитель, вот что мы нашли под нашей партой.

— Покажи! — велел учитель.

Гванджи протянул сверток. Шалва взял его и, не глядя, положил на стол.

Дети были удивлены: неужели учителю не интересно узнать, что в свертке. Ну и нрав у нашего учителя — пока идет урок, его ничего, кроме урока, не интересует.

— Сядь, Букиа! — сказал учитель. — Ну-ка, вспомним, дети, на чем мы остановились в прошлый раз? — спросил Шалва и украдкой поглядел на доску.

Листа мирабели, который он нарисовал мелом на прошлом уроке, уже не было, не было видно и пробоины.

— Так на чем же мы остановились?

— Вы спросили — когда у нас начинается пахота, — сказал Маци, вставая.

Учитель нахмурил лоб. Пахота! Он не хотел сейчас о ней думать. Пахота. Перед глазами учителя встало поле Чичуа, гвардейцы, напирающие на толпу, изогнутая бровь капитана и его щегольски закрученные усы, встало перед его глазами и виноватое лицо Джвебе, его рука с нагайкой и искаженное горем лицо упавшей на борозду Маки, и упрямое и суровое лицо Беглара… вспомнились учителю и слова Зосиме Коршиа: "Если правительство наше родное, зачем оно грозит нам пушкой?"

Учитель мотнул головой, чтобы отогнать эти назойливые видения.

— Учитель, — встал Гудза, — Беглар Букиа сказал моему отцу, что заречная земля все равно будет нашей.

— И моему отцу он то же самое сказал, — поднялся Готоиа.

— В духане Харитона Харебава люди о том же говорили.

— И на мельнице.

— И провизор говорил.

— Садитесь! — махнул рукой Шалва. "Силой человек себе счастья не добудет", — вспомнились ему его же слова, сказанные тогда же в поле. Он всмотрелся в лица детей и, помедлив немного, сказал: — Кто терпелив — тот серебро, кто нетерпелив — тот огонь.

— Больше мы терпеть не будем, говорят.