После запятой

то это? Бывает у меня, приходит ко мне один общаться и не то, чтобы во сне, но по ночам. Он мне всякие вещи показывает, предсказывает, которые потом случаются. И вот он мне сказал недавно, что умру я, когда дочке моей исполнится восемь лет, то есть через два года выходит. И он мне показал, как это бывает. Я сама была удивлена, он повел меня к месту, где стоит длинная очередь на тот свет, и все так спокойно ждут. И что для меня было неожиданностью, там были не только люди, но и сломанные автобусы и всякое такое. И все спокойно дожидались своей очереди. Я видела — ну как вас сейчас. Я уверена, что так и бывает, а что потом — мне не показали. Про Бога тоже ничего не знаю. — А я вот верю, что Бог есть. Но только у меня такая теория есть — Бог не в состоянии выполнять просьбы всех сразу и слушать всех вместе — представляете, какая какофония получится, если сложить наши просьбы разом? Вот он сидит себе там на облаках и думает — сейчас послушаю, чего не хватает Ваське Иванову, а теперь — какая надобность у Маньки Сидоровой. Со мной так было однажды — захотелось мне ночью пописать, а живем мы в коммуналке, коридор такой длинный. Добрела я до туалета кое-как — очень уж за день вымоталась, сделала свои дела, ползу обратно и думаю: вот черт, теперь еще и на кровать забираться! Дело в том, что я живу с другом, а он у меня такой длинный, и конституции нехилой, а ложится на кровати всегда с краю и мне через него перелезать приходится. А в тот день сил ну никаких не было, иду и думаю: Господи, ну хоть бы он на этот раз к стенке подвинулся, — хотя и знаю, что напрасные надежды — никогда такого не было за пять лет совместной жизни. Подхожу к кровати, что-то непривычное — всматриваюсь — батюшки, и впрямь отодвинулся, лежит у стенки! Я схватилась за голову — надо же, какая дура! — а могла ведь «мерседес» попросить! Это была как раз та минута, когда Господь решил меня послушать. — Ну зачем же ты так Бога-то? — А что такого? — Что ж ты думаешь, что Он не может слушать всех сразу? Да ему это что тебе почесаться. Другое дело, стоит ли ему слушать просьбы всех. — Так я о том же. У меня иной раз у самой уши вянут, как только прислушаюсь, о чем это я прошу Господа. А таких, как я, — тьма. Вот Он и сидит, наверное, закрывши ладошками уши и зажмурившись, посидит-посидит, а потом пожалеет — какие-никакие, а все ж Его творения, дай, думает, послушаю, чего теперь-то не хватает этим бедолагам для счастья. А мы тут как раз именно в эту секундочку просим о ерунде какой-то, привыкли уже, что Он нас не слышит, и чего стараться, уже и просим как бы не у Него, а так, риторически, ради красного словца. — А ты у Него хоть раз просила «мерседес»? — Какой еще «мерседес»? — Ну ты сама говорила только что. — За кого ты меня принимаешь? Это я просто так сказала, для примера. Надо будет, на «мерседес» я и сама заработаю. У Бога и без того забот хватает. — Вот видишь. Тогда не ропщи почем зря. Сказано же: «Просите — и дастся вам». Если по-настоящему попросить, будет дано. — Вот уж сколько раз просила, и ничего. — Так я ж говорю — по-настоящему, а не так, что сегодня снег, а завтра палящее солнце. Если действительно чего-то захочешь и сосредоточенно попросишь, то получишь. — А мне кажется, ты не прав. Богу все-таки видней, что тебе нужно на самом деле. Эдак и простуженный ребенок может страстно пожелать мороженого и посчитать родителей, не торопящихся покупать ему, извергами. У тебя самого разве не было так, что ты задним числом благодарил провидение, не позволившее тебе получить то, что раньше казалось жизненно необходимым, но потом, с новых позиций определенно заводящим в тупик? — Да, у меня тоже было — я рыдала, что не поимела чего-то, а потом выяснялось, что схвати я это — лишилась бы более важного. — А в буддизме вообще наличие всякого желания считается помрачением сознания. — А если я желаю чего-нибудь хорошего, что, тоже нельзя? — Видишь ли, не нам решать, что хорошо, что плохо. — Есть несомненные вещи, весьма однозначные. Допустим, кто-то заболел и я желаю ему выздоровления, тогда как? — Если ты так настаиваешь, я могу процитировать банальности типа не пожелай другому того, что себе желаешь, ему это может не понравиться и в том же духе. — А если этот другой сам хочет выздороветь и вслух об этом говорит, что тогда? — Ну известно же, чего стоят все наши вслух высказанные желания, а потом, я уже объяснил, наличие желания свидетельствует о заблуждении, следовательно, поддерживая его в этом, ты потакаешь его ошибкам, потворствуешь сбиванию с пути. Все, что ты можешь сделать для другого, — это только любить. — Боже, как наивно. Я никогда не понимала этого места в Библии — «возлюбите ближнего как самого себя», когда все кругом себя только ненавидят. — Молиться больше надо. — Да брось ты, не могу больше этого слышать. И в церковь-то заходить противно, одни только прицерковные старушки чего стоят в своей злобе, шипят только да следят с вожделением, когда ты чего не так сделаешь, по их мнению, вот тогда наступает их звездный час. И это люди, у которых ни дня без церкви, здорово же им это помогло посветлеть. Да уж коли на то пошло, некоторые ребята так светились на моих глазах после приема кислоты, что… — Да потише ты, так и самой засветиться недолго. — А мне уже нечего терять, я уже два раза отсидела за наркоту, мне что здесь, что там одинаково хреново. — Да ты что, когда ж ты успела? — А вот пока вы по заграницам разъезжали. — Что-то мне никто об этом не рассказывал. — А я тогда свалила из этой тусовки. Интересные мне люди уехали, а остальные… — А как же ты попалась-то? — В первый раз взяли во время покупки, а… — Ужас какой. И где ты сидела, в женской тюрьме? — Ну да, а где ж еще. — Ну и как там, очень погано? — Ну как сказать. — А что там за люди сидят? Это похоже на то, что в книжках пишут? — Ну сидят там тетки всякие семидесятых годов, такие, с понятиями, мне так странно было среди них находиться. — А за что сидели они? Были среди них политические? — Да какое там. Обыкновенные тетки, одна мужа зарезала по пьянке, другая кого-то там обвесила, еще одна — жена мафиози, вместе бизнес крутили. — Слушай, а правду говорят, что там какие-то ненатуральные отношения между женщинами? — Ты лесбиянок имеешь в виду? Да, там некоторые живут парами, они это называют семьей. — То есть там не как у мужиков, что все одного трахают? — Да нет, там есть несколько активных теток, вот они влюбляются, все по-настоящему, и живут вместе. — А если та, в которую влюбились, не хочет? — Ну, тогда слезы, страдания, все на самом деле. Насилия не бывает, если ты об этом спрашиваешь. — Нет? — Нет. А второй раз я сидела совсем уже в других условиях, там открыли новую тюрьму, она была как филиал дискотеки, нормальные девчонки сидели. Вот как мы с вами. Тут же мода такая пошла, всех стали брать без разбору на дискотеках, облавы устраивали. Ментам лафа пошла, заходят на дискотеку, там все дети из хороших семей, оружия ни у кого нет, никто не сопротивляется, и вроде и статистика есть, борьба с преступностью, тюрьмы заполнены, и многие родители потом своих чад выкупают, вроде и заработок, и никакой тебе нервотрепки. Во второй раз не скучно было сидеть. — Да, сейчас, видать, хорошие здесь времена настали. Когда я сидел десять лет назад, это было нечто. Меня ж посадили за гомосексуализм. — Да уж это мы помним. Но ты тогда не рассказывал, каково тебе было, а потом свалил за бугор. — Еще бы не свалить. Что я хорошего видел в этой стране. В восемнадцать лет посадили, мерзавцы. Я как вышел из тюрьмы, все мысли были о том, как бы отсюда побыстрее сделать ноги. А там я уже восемь лет живу с мужем, и никто нас не трогает. Вот впервые за эти десять лет сюда приехал, все боялся, что опять посадят. — И что, все восемь лет ты за одним мужем? — Конечно, сладкая моя, я же не шлюха какая-нибудь. Муж у меня хороший, он меня полностью содержит. Я там получил два диплома, теперь повесил на стенку для красоты, больше ни для чего они мне не нужны. Я еще когда в Раше был, все завидовал теткам, которые целыми днями сидят в парикмахерских, вот, думал, мне бы такую жизнь. И вот теперь я ее имею. Каждый день хожу в парикмахерскую. — Слушай, но это же скучно! — Не знаю, рыбка моя, может, тебе и скучно наедине с собой, а мне так — хорошо, я в бассейн хожу, по магазинам, совершенно не скучаю. Вот сюда боялся приезжать, но пока не трогают. Я еще пару денечков побуду и уеду от греха подальше. — А как ты тут попался? — Да меня жена собственная заложила. Я с тех пор знаю, самые страшные создания на свете — это нетраханные бабы. — Зачем же ты женился, да еще в восемнадцать лет? — А алиби нужно, рыбка моя? Я тогда маленький был, боялся. Да и она сама все ко мне приставала, чтоб я женился. Я и сейчас ничего, а тогда вообще красавчиком был, весь в соку. Когда меня собирались сажать, мне все друзья говорили — ой, туго тебе придется в тюрьме, все будут к тебе лезть. И ничего подобного, никто не приставал, наоборот, все от меня шарахались, как от чумного, вокруг меня все время вакуум был радиусом в три километра. Никто даже в мою сторону не смотрел, все только косились. У них же это считается страшным унижением, и вот они никак не могли вбить в свои бошки, как же это я по доброй воле этим занимался. Русские мужики — страшное дело. Это такие дубари. Я понимаю девушек, которые за иностранцев замуж выходят. — Слушайте, ну и компашка у нас собралась, такое впечатление, что все уголовни