Почти все, что знаю о них

Татьяна Николаевна с удовольствием выслушивала все, что бормотал старый самовар, а он знал многое и многих, — думала Татьяна Николаевна при этом. И было странно и любопытно до крайности наедине с этим горячим, круглобоким, коронованным конфоркой ощущать себя причастной к давней, ушедшей жизни, к незнакомым людям, которые собирались по вечерам вокруг этого же самовара, неторопливо беседовали, чаевничали; были, наверно, многолюдны, шумны и полны своего, никому тогда не ясного смысла эти долгие семейные чаепития.

Косноязычный самовар бубнит, отдувается, но ему не становится легче: разве все перескажешь — нестрогие были времена, чуть что — самовар на стол, сидят вокруг, не молчат до глубокой ночи и всё за разговорами…

Татьяна Николаевна прислушивается, не проснулась ли Нина, не беспокоит ли ее что-нибудь во сне. Но — тихо. И хорошо. По-настоящему спокойно.

Теперь, когда смолк самовар, Татьяна Николаевна ставит на поднос большую чашку яркого канареечного цвета, любимую, тяжелую — из керамики. Тонкой сбивчивой струйкой льется в чашку кипяток: не скоро наполняется чашка, но кто здесь торопится?

На конфорке разогрелся чайник с заваркой. Пахнет свежим чаем, шоколадными конфетами, теплым клубничным вареньем. Все это постепенно растворяется в главном запахе — сосны, шишек ее, сгоревших в самоваре.

«Когда на дачах пьют вечерний чай, — в памяти Татьяны Николаевны внезапно возникли давно забытые стихи, — и день захлопывает свой гербарий…» Откуда, когда и зачем попали они к ней и чьи это строки — ведь не сама же выдумала? И что происходило потом, когда становилось темно, день захлопывал свой гербарий, а дальше, дальше?