Луна и солнце [The Moon and the Sun]

Люсьен молчал так долго, что она уже отчаялась получить ответ.

— Прекрасный принц, старший сын и наследник султана, взял себе юную жену, иными словами, новую наложницу. Ей было всего четырнадцать, она тосковала по дому, но не могла вернуться — ведь ее продали в рабство. А она привыкла к свободе… Она была словно птичка в клетке. Мы сблизились.

Он остановился, пытаясь совладать с волнением.

— Она была столь же неопытна, сколь и я. Другие жены ее мужа объяснили ей, как доставить удовольствие мужу, когда он впервые потребовал покорности и смирения. Они могли бы объяснить ему, как доставить ей удовольствие даже тогда, когда он лишал ее девственности. Но он не стал бы слушать их мудрых советов. Он взял ее силой. Он надругался над ней. Он обесчестил ее.

Люсьен потер лоб, отгоняя мучительные воспоминания.

— Но он же был ее мужем, — как можно мягче возразила Мари-Жозеф. — Он не мог изнасиловать…

— Вы читаете мне нравоучения о том, чего не знаете.

— Прошу прощения.

— По их законам — по вашим законам — он не мог ее изнасиловать. Однако она подверглась самому настоящему насилию, тем более страшному, что она не могла противиться, не могла дать отпор, не могла отказать. Неужели мы утешили бы ее, сказав: «Твой муж поступал по закону»?

— Господу угодно, месье де Кретьен, чтобы женщины страдали. — Мари-Жозеф надеялась, что, если должным образом объяснит все графу Люсьену, он разделит ее убеждения. — Если бы она исповедовала христианство, то осознала бы свой долг перед мужем и смиренно подчинилась ему.

— Я не в силах понять, почему вы с такой легкостью принимаете сущее безумие, — спокойно сказал он. — Если бы она исповедовала христианство, вы бы обрекли ее на вечные адские муки, потому что она покончила с собой.

Придя в себя от потрясения, Мари-Жозеф прошептала:

— Простите меня, пожалуйста. Я не понимала, какую боль пришлось перенести вашей подруге, как вы скорбели по ней, не понимала собственного непростительного высокомерия.

Она взяла его за руку. Он отвернулся, скрывая блестящие слезы, но руку не отнял.

В небе ярко вспыхнула ракета.

Фейерверки образовали гигантский ковер-самолет, раскинувшийся от Большого канала до самого дворца. Небо украсилось узорами всех цветов радуги. Черепица крыши задрожала от гула запускаемых ракет, который перекрывали восторженные крики зрителей.

Взрыв голубых и золотых ракет образовал в небе гигантский расширяющийся шар. Маленькие красные ракеты скользили по его поверхности. Низкие тучи отражали отсветы салюта, словно в зловещем кривом зеркале. Взрывы не смолкая слышались один за другим.

В воздухе поплыл едкий и густой пороховой дым. Люсьен откинулся на нагретую черепицу и стал смотреть в небо.

— Это похоже на войну? — спросила Мари-Жозеф.

— Нисколько. Война — это грязь, это неудобства, это крики умирающих солдат и искалеченных лошадей, это оторванные руки и ноги, это смерть. Это восторг и слава.