Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны

Среда, 2 января 1929 г.

Два дня не записывал ничего, ибо очень трудно делать это, когда нет своего угла, а приходится писать или за столом в кают-компании, или же в командирской каюте. Эти дни – канун Нового года и первый день его, у нас – ступа непротолченая от гостей.

Уже вечером 30-го на палубе был легкий «baile», к счастью, окончившийся довольно рано, т. ч. в 11-м часу уже можно было ложиться спать. 31-го, еще до рассвета, пришел и, простояв недолго, ушел дальше на север пароход «Corumba». Утром в тот же день получена почта. Получил от своих два письма. Получены также асунсьонские газеты. Ничего сенсационного. То же пережевывание первых событий и сообщения о патриотических жестах парагвайцев и симпатиях иностранцев. Но зато в письме ко мне – нечто, заслуживающее быть отмеченным. Н.[167] мне пишет, что к нам, в Асунсьоне, зашел солдат, прося подаяния, и якобы заявил, что их пришло откуда-то около двух тысяч, но в строй их не приняли, за невозможностью уже одеть и кормить такую уйму людей (это называется «общая мобилизация»), и что эти люди якобы голодают. Весьма возможно, что это был какой-нибудь проходимец и врал без зазрения совести, но не менее возможно в нашем государстве и то, что все это правда.

Утром пришел «Parapiti» и вечером ушел вниз. На нем уехали доктор Díaz León и Teniente Yegros. С последним отправил корреспонденцию. Частные письма вложил в пакет А., с просьбой переслать по назначению. Предосторожность не лишняя, т. к. здесь существует военная цензура, и, вполне возможно, что увидав письмо на незнакомом языке, его попросту бы выбросили, за невозможностью прочесть и проверить, что там написано.

Вечером ошвартовались у пристани, для удобства посадки гостей. К 9-ти вечера прибыл оркестр музыки, и через 1/2 часа палубы уже были полны гостями. Весь гарнизон (офицеры) во главе с Franco и все дамы Bahía Negro. Ночь – душная и жаркая. Ни малейшего ветерка. Для освежения снялись с якоря и пошли вверх по реке. Начался оживленный бал на юте. На спардеке накрыты столы для ужина. Днем зарезали козла и барана. Получил от padre Verdun новогодний подарок – мускитер[168]. Незадолго до полночи сели за столы. Гостей оказалось значительно больше, нежели было рассчитано, поэтому хозяевам места не хватило, даже самому командиру, который ужинал стоя. В полночь заревел судовой свисток. Бокалы (теплое вино) чокались; поздравления, пожатия рук и объятия. Много искреннего оживления и довольства. Парагвайский офицер не избалован и довольствуется малым. Padre Verdun произнес чувствительную речь, посвященную торжественному моменту. Я почти все время провел на мостике, куда вестовой принес мне ужин, а старик лоцман добыл мне даже откуда-то высокий табурет. Правда, за неимением свободного бокала или стакана, я пил пиво прямо из бутылки, но что делать: «a la guerre comme a la guerre»[169]. Вернулись на якорную стоянку в 3 ч.