Польская политическая эмиграция в общественно-политической жизни Европы 30−60-х годов XIX века [litres]

Публицистические выступления польской эмигрантской молодежи свидетельствовали о ее горячем стремлении к действию. Но при этом имело место преклонение перед стихией восстания, противопоставленное «хладнокровнейшему и осторожнейшему расчету»: «[…] бывают в жизни нации минуты, – утверждал «Głos», – когда наивысшая политическая мудрость заключается в фанатичнейшем и бессознательном настроении масс». Путь к созданию такого настроения автор статьи в журнале видел не в продолжении пропагандистских усилий, а в «языке действия, для каждого доступного и искреннего», – в самом свершении акта восстания, тем более, что его «четкую организацию» в существующих условиях считал невозможной. «Głos» не понимал значения серьезной подготовки восстания, утверждая, что в данных обстоятельствах она невозможна. «Четкая организация является мечтой […], единственным организатором, которого признает страна, является штык», – заявлял журнал, уверяя, что народ готов к восстанию, и нужен лишь «сильный толчок». Как и Мерославский, он сожалел, что такой «толчок», данный февральскими манифестациями 1861 г., не был использован, и требовал выступления весной 1862 г.: «Весна должна застать нас повстанцами или же застанет нас еще сильнее […] прикованными к царскому трону […]. Быть весной или не быть вовсе». Такая постановка вопроса, хотя и не была реалистичной, била по противникам восстания, доказывавшим его невозможность. «Głos» разоблачал «реакционные слои», дрожащие «перед мыслью о вооруженном восстании», стремящиеся оттянуть выступление, исходя из личных или партийных интересов. «Они хотят не целой и независимой Польши, добытой оружием, – писал он, – а обрывка конституции для еще меньшего кусочка страны, выклянченного через посредство Венских конгрессов». Требуя использовать внутренние силы революции, журнал называл курс «кунктаторства» и «дипломатизирования» «чистой фикцией», «обманчивым миражом», а его проповедников клеймил как «миллинёров, отступников народного дела, биржевых спекулянтов и космополитических графов», напоминая, что они погубили восстание 1830–1831 гг. Он писал о «враждебных Польше группах или кастах»: «Паны наши, наши дипломаты это какое-то эгоистическое растение, выращенное под стеклом на нашей земле […]. Это нарыв на теле отчизны, богатый лишь ядом и гноем!». «Głos» вскрывал и имевшие место в это время происки реакции: разоблачая стремление консерваторов объединить эмиграцию под своим руководством, он осуждал их попытки удалить молодежь из Польши за границу и завербовать ее в кавказско-хивинскую экспедицию. Журнал указывал, что предстоит борьба как с внешним противником, так и со «страшнейшим внутренним врагом – консерватизмом и коалицией самых противоречивых интересов», для которых «равно страшна народная справедливость» и «одинаково выгодно московское ярмо». Указывая, что «измена таится в собственном стане», он призывал народ к бдительности и борьбе на два фронта, связывая тем самым национальные и социальные цели восстания268.