Польская политическая эмиграция в общественно-политической жизни Европы 30−60-х годов XIX века [litres]

На первых порах дела в Кунео шли неплохо. Школа не утратила своего политического характера и выступала как представительница польского народа и польской эмиграции в Италии. Большая заслуга в этом принадлежала Годлевскому, который чаще всего представлял школу во время торжественных случаев: так было, например, на банкете в связи с годовщиной итальянской конституции, где он от имени школы благодарил итальянский народ за гостеприимство. Ученики школы активизировали также сношения с итальянским революционным движением, и в июле 1862 г. М. Лянгевич встречался на Капри с Гарибальди по поручению Высоцкого. Школа установила постоянный контакт с родиной, в частности, с варшавской «красной» организацией, поддерживала связи с польской молодежью в российских университетах, в том числе с тайным студенческим обществом поляков в Московском университете. Сам факт существования школы, как отмечал «Głos», имел «огромное моральное влияние на всю страну»: «Школа, – писал журнал, – представляет собой неизмеримую помощь для всех дел партии движения, и дальнейшее ее поддержание […] является одной из самых больших услуг, какие в нынешние минуты перед восстанием может оказать делу революции молодая эмиграция. […] Существование школы и ее военная организация […] имеет также неизмеримое значение как воплощение нашего стремления к вооруженному действию». Однако существование школы оказалось недолгим. В школьной среде продолжались политические споры, часть учеников была несогласна со строгим уставом, оставшиеся же в школе сторонники Мерославского во главе с Б. Колышко подогревали недовольство. Происходили ссоры и дуэли, так что комендант был вынужден прибегать к арестам, а часть учеников, выразив недовольство, ушла из школы. В такой ситуации итальянское правительство, испытывавшее сильное давление со стороны России и Пруссии, решило в интересах дипломатии пожертвовать школой: ее закрытие должно было стать платой за признание этими державами объединенной Италии. Об этом итальянский премьер-министр Ратацци сообщил вызванному в Турин Высоцкому, и 24 июня 1862 г. школа была закрыта, но итальянское правительство заключило с польской молодежью тайное соглашение о помощи в переводе школы в другую страну и выплате ей крупной суммы денег. Посоветовавшись с учениками, Высоцкий выбрал Англию как новое место для школы, и вскоре Падлевский и Сузин были направлены в Лондон. Узнавший обо всем этом Мерославский выступил с «Нотой по поводу роспуска польской военной школы в Италии», где, подчеркнув свои заслуги в ее создании, доказывал, что школа является его «сугубо личным делом», что по отношению к ней он «приобрел справедливейшие права и неоспоримое отцовство», и его добровольное устранение от руководства было вынужденным и временным. Он обвинял Высоцкого, который, подвигнутый «неразумной завистью польской реакционной партии относительно патриотических успехов Мерославского», завладел его детищем – школой, «не чувствуя никаких обязанностей по отношению к ней», сорвав тем самым планы утверждения ее правового статуса. Соглашение Высоцкого с Ратацци он называл «спекуляцией», продажей не только школы, но и самого права поляков на убежище в Италии. «Политическое гостеприимство не покупается и не продается, – утверждал Мерославский. – Генерал Высоцкий не имел и не мог иметь полномочия торговать […] правом убежища своих соотечественников». От своего имени и от имени Любомирского он заявил решительный протест. Но молодые патриоты встали на сторону Высоцкого: от их имени Общество польской молодежи обратилось к нему с благодарственным письмом. Большинство польских эмигрантов также осудили «Ноту» генерала, так как ее опубликование вынудило скомпрометированное итальянское правительство аннулировать соглашение с поляками. В связи с этим «Przegląd rzeczy polskich» назвал «Ноту» «пренебрежением личной честью и национальным достоинством», а В. Мицкевич заклеймил ее как «предательство», как «самый грязный из поступков» Мерославского, нанесший школе непоправимый удар. Тем не менее, удалось договориться о возможности для молодых эмигрантов остаться в Кунео в качестве учебного коллектива, им было назначено пособие. Финансовая поддержка предоставлялась и тем, кто покидал