И солнце взойдет (СИ)

Она не помнила, как взлетела по лестнице и скользнула в почти закрывшийся лифт, как дрожащими руками вставляла ключ-карту и постоянно оглядывалась в ожидании, что дверь в номер вот-вот распахнется. Она даже не думала, когда накинула на себя самый теплый свитер (до слез тот же самый, солнечно-желтый) и сунула ноги в простые ботинки, а потом вылетела прочь. К черту! В ад все эти вещи, которые, на самом-то деле, и не ее. Рене вообще не помнила, сохранилось ли за эти месяцы хоть что-то личное. Осознание того, что беспокоило все эти дни, накатило так внезапно, что она застыла на мгновение, а потом истерически рассмеялась. Господи! А ведь, если подумать, у неё осталась только гербера на подоконнике да акварели. Но как? Как это случилось?

У Рене не было ответа. Ни сейчас, ни позже, когда она хлопнула дверью такси, прижимая к себе рюкзак с какими-то мелочами. Больше ничего не осталось. И кажется, Рене самой больше нет.

— Куда? — раздался закономерный вопрос, а она в последний раз взглянула на белеющее в наступавшем вечере здание отеля.

— В аэропорт… В любой, откуда можно улететь в Монреаль.

Над городом стояла звездная ночь, когда продрогшая Рене вышла из машины такси и медленно поднялась по шатким ступеням. Ограда привычно пошатнулась под ледяной рукой, и на землю полетели комья снега. Дом. Ее не было здесь чуть больше месяца, но кажется, целую вечность. Где-то вдалеке тупика Монреаль-Нор слышались голоса ворковавших, немного пьяных парочек. Мари Фредрикссон из соседнего дома настаивала, что: «It must have been love». Ну а в квартире мистера Смита было, на первый взгляд, тихо. Еще бы… уже почти утро.

Телефон давно сел. Где-то еще в аэропорту, пока Рене ждала самолет до Монреаля, батарея издала предсмертный писк, и потянулись пять часов бездумного ожидания. Триста минут и несколько сотен километров, которые Рене старалась продержаться. Она улетела последним рейсом, чудом заполучив на него место, и вот теперь наконец-то осторожно ступала по скрипучим, рассохшимся доскам немного кривой лестницы. Неожиданно щелкнул замок, и Рене застыла.

— Чой, вернулась что ли? — раздался заспанный голос Джона Смита, и в коридоре вспыхнула тусклая лампа. Она осветила Рене со всей беспощадностью, отчего хозяин квартиры как-то неловко фыркнул, а потом пригляделся внимательнее. Толстый желтый свитер, из-под которого торчала легкая шифоновая юбка, и грубые зимние ботинки. Все. Ах, ну еще небольшой рюкзак в левой руке. Послышалось сумбурное ругательство. — Вашу мать в пятку! Всегда подозревал, что вы, врачи, немного чокнутые. Но чтоб настолько… Ты хоть в портках там? Зима на дворе. И начало четвертого! Не могла поссориться со своим черногривым жеребцом хотя б около шести?

— Я… Извините… — Она запнулась, а потом громко всхлипнула на весь рассохшийся от ветхости коридор. Зажав рот рукой, Рене испуганно взглянула на видневшуюся в темноте огромную фигуру, что неожиданно неловко почесала живот.