О команде Сталина - годы опасной жизни в советской политике

Последним ушел Каганович. Давно овдовевший, одинокий, ничем не занятый, он в старости испытывал горькие чувства. У него была любящая дочь Майя, но она не писала хвалебных мемуаров; беседы с Феликсом Чуевым начались настолько поздно, что многое уже забылось, и Каганович был склонен восклицать «Это ложь!» по поводу малейшего возражения. Он отчаянно надеялся на восстановление в партии, и ему было очень обидно, когда Молотову это наконец удалось, а его снова отвергли. По мнению КГБ, со стороны общественности могло быть серьезное недовольство против восстановления в партии Кагановича; в рекомендации КГБ упоминались жертвы репрессий, реабилитированные в 1950-х годах, и не упоминались антисемиты, чьи протесты были бы столь же неистовыми.

При прочих равных условиях черненковское Политбюро было бы готово вновь принять в партию Кагановича и Маленкова, а также Молотова. Брежнев, который был активным сторонником действий Хрущева против них в 1957 году, умер. Было признано, что их никогда бы не исключили, если бы Хрущев не решил свести счеты с политическими соперниками, а в 1970-х и 1980-х годах имя Хрущева было скомпрометировано, поскольку его импульсивные действия «запятнали нас и нашу политику в глазах всего мира». Многие из черненков-ского Политбюро, такие как Андрей Громыко (преемник Молотова на посту министра иностранных дел, активно поддержавший его просьбу о восстановлении) и министр обороны Дмитрий Устинов, принадлежали к поколению, которое впервые поднялось до высоких должностей в конце 1930-х годов, после массовых репрессий, когда Молотов и, в меньшей степени, остальная часть команды были людьми, связь с которыми считалась почетной[931].