Уэллс. Горький ветер [litres]

– Но если мы уничтожим… – я хотел было сказать «Уэллса», но посмотрел на живого Уэллса и смутился, – изобретателя до того, как он изобретет машину времени, то в таком случае и у меня пропадет это изобретение. Я не смогу воспользоваться ей, чтобы вернуться в свое время. Я не смогу открыть в нужное время врата в Межвременье.

– Уничтожив меня в прошлом, вы создадите новую альтернативную реальность, а прежняя будет стерта, кроме вас и тех предметов, что будут с вами, которые станут артефактами нереализованного будущего. Таким образом, машина останется у вас, как и ключ от Двери в стене, только я бы посоветовал вам как можно глубже спрятать их, чтобы никто не наткнулся. Вы можете спрятать все в саркофаге Гомера, который провезете с собой, а затем просто похороните его, желательно не на берегах Англии, а где-нибудь подальше. Может быть в России, в Санкт-Петрополисе, о котором вы так чудесно рассказывали.

Этот разговор состоялся у нас с Уэллсом за два дня до поспешного бегства в Межвременье, откуда Гэрберт не хотел возвращаться. Но я помню каждое слово, каждую интонацию, каждое движение Уэллса. Он говорил о своем убийстве, которое же мне и заказал, как о чем-то очень важном, но в то же время для него несущественном. Ведь он уже жил в другом времени, в другой реальности, в других возможностях.

– Но саркофаг такая громоздкая вещь, к тому же старинная. Она привлечет внимание исследователей и любителей старины. Машину найдут, – возразил я.

– Разберите ее, спрячьте по частям. К тому же саркофаг изготовлен таким образом, что в нем есть потайные места, которые, не зная секрета, никто не найдет. Да и ценители старины никогда не купятся на этот саркофаг, потому что знают ему истинную цену. Саркофаг – это для любителей кича, для любителей пустить пыль в глаза. Так что нет лучшего места для тайника машины, чем он, – объяснил Уэллс.

Я вынужден был с ним согласиться.

Я сказал ему, что после того, как совершу то, о чем он меня просит, постараюсь тут же вернуться назад в свое время. Но он возразил мне, что я ни в коем случае не должен возвращаться. Поскольку когда я убью Уэллса, то тем самым уничтожу родную для себя ветку реальности. Если я вернусь в нее, то произойдет восстановление, и все будет напрасно. Я возмутился, что разве нет других вариантов, почему я должен быть заперт в далеком прошлом, ведь это по меньшей мере на целых двадцать лет отодвигает приближение построения Космополиса и осуществление нашего плана. Но Уэллс был непреклонен. Мне хотелось спорить с ним, возражать, отстаивать с пеной у рта право на свое время, но я неожиданно для самого себя отступил и смирился. Произошло это как-то легко и буднично. Больше мы не возвращались к этому вопросу.

В тот момент я думал, что все это просто разговоры, что ничего такого не будет. Я лишь пофилософствую с Гэрбертом, а потом жизнь наладится и все будет хорошо. Мы уедем либо в Австралию, либо в Россию, где Уэллс откроет Академию экспериментальной физики, о которой давно мечтал, и сможет свободно заниматься научным творчеством, что мы многого достигнем вместе и тем самым приблизим построение Космополиса, о котором так мечтал Уэллс. Я не мог даже на мгновение подумать, что буквально через пару дней мы вынуждены будем сражаться за свою жизнь и с боем отступать в Межвременье, где нас продолжат преследовать не ради уничтожения, а ради похищения творческого наследия Уэллса.