Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Ах, да я не о том… ведь Никоша уж всё, всё понимает.

Катерина Захаровна произнесла это, покраснев — вероятно, дело все-таки было именно в «том».

— Я ничего не знаю, — слабо повторила я. — Не расспрашивайте меня сейчас, ради Бога, cousine… позвольте отдохнуть. Да надо бы вещи ему туда послать какие-нибудь. Ведь у него только то, что на нем.

— Я уж послала — белье, простыни, из платья кое-что, табаку. Наверное, еще что-нибудь надо, да я ведь не знаю. Совершенно не представляю, что ему там, бедному, нужнее и как их содержат. Егор Францевич знает, да не скажет.

— Я, ma chère, знаю столько же, сколько и вы, — издалека отозвался тот.

— Вы могли лично беседовать с государем!

— Чего вы от меня хотите, я не понимаю? — наконец вспылил Канкрин. — Государь в ярости! Любая неделикатность может быть истолкована как дерзость. Вы, надеюсь, не хотите усугубить положение Артамона… и мое? И без того меня упрекают за проклятые наградные, которых я — между прочим, по вашей просьбе — летом добивался для вашего брата.

— Уж теперь и я виновата?!

Я, предчувствуя начало семейной ссоры, встала. Катерина Захаровна, в слезах, схватила меня за руку:

— Cousine, милая… я страшная эгоистка, всё о себе да о себе. Вы извините меня… в моем положении. Когда вы отдохнете, я приду к вам, и мы непременно поговорим. Да?

«Обожаемый друг мой, несравненная жена, да сохранит в тебе Бог эту надежду и эту твердость, которая одна может спасти от отчаяния. Да, дорогой друг, у нас дети, по крайней мере ты им останешься. Я не потерял надежду вновь увидеть вас. Бог и государь не накажут так человека, который раскаивается… Сообщи мне, как и на кого ты оставила дорогих наших детей, получаешь ли известия об их здоровье. О, как все это терзает мне сердце! Милая Вера, когда же мы будем вместе? Господь всемогущий, который видит меня, сжалься надо мною, пошли мне хоть на одно мгновение это сладостное утешенье… Прощай, мой ангел, самый дорогой мой друг, повторяй мне часто, что ты не ненавидишь меня, что ты не проклинаешь меня, это утешит бедное мое сердце».

В тревогах об Артамоне прошли почти две недели.

Однажды, вернувшись со службы, Егор Францевич перешел к делу сразу:

— Вера Алексеевна (по-русски он с сильнейшим акцентом выговаривал «Фера Алексефна»), нам нужно поговорить.

Я поднялась ему навстречу.

— Что…

— Да, — перебил он.

Это вышло так красноречиво, что других слов уже и не требовалось.

— Все очень плохо? — тихо спросила я.

— Да, очень, — напрямик ответил Канкрин. — Рекомендую, не откладывая, написать прошение на имя великого князя. Просите его, умоляйте. Если вам известно хоть что-то, способное вызвать снисхождение к вашему мужу, ради Бога, не медлите.

Катишь начала было: «Отчего вы прежде не удержали его, cousine…», но Егор Францевич гневно сверкнул глазами. Катишь негодующе привстала, вспыхнула… но промолчала.