Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе
- Автор: Давыдов Виктор
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1637-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе». Краткое содержание книги:
Зэки были сильно заторможены. Все получали как минимум аминазин, еле держались, поклевывая носом после вечерней дозы. Я сел на матрас, свернув его в рулон. Конев, Павельев уже были здесь. Для последнего процедура была привычной — но только не для новеньких.
Когда-то это было пыткой инквизиции. Однако что-то произошло — примерно, как в свердловской тюрьме, когда я потерял чувствительность и приобрел способность «выходить из себя». Неожиданно всю эту картину — холодная камера, валяющиеся на полу зэки, иней и холод — я увидел как бы со стороны, из верхнего угла помещения. Видел себя, сидевшего на корточках у батареи, — только это был некто другой, чьи ощущения «Я» рассматривало, как чужие, и даже без особого любопытства. И холодные капли, падавшие на голову, тоже не вызывали никаких ощущений. Не чувствовалось ничего: ни голода, ни унижения, ни холода. Все это было не со «мной», «Я» только наблюдал за этим со стороны.
— Табак не трогайте! — донеслось из процедурки. Это возмущался Саня Мещеряков, вслед за этим мы услышали невнятный шум и крики.
— Не положено! Санитар! В строгую!.. — голос медсестры.
Потом донесся шум борьбы — Мещеряков, кажется, пытался с санитарами драться. Хлопнула дверь — Саню мы больше не увидели, он так и остался в «строгой» камере, где его привязали к койке и вкололи тот самый «коктейль Андропова».
Наверное, и я стал бы возмущаться — если бы не приехал из другой СПБ. Там я уже выучил категорический императив: всегда молчать, что бы с тобой ни делали. Поэтому я сидел в надзорной камере, а несчастный Мещеряков валялся в «строгой», крепко привязанным к койке в бреду после уколов.
Ближе к отбою новеньких начали вызывать на беседу с дежурным врачом. Сначала Конева, потом Павельева — тот вернулся весь синий:
— Ну, повезло — Галоперидол дежурит, бля…
Галоперидол было прозвищем Вячеслава Белановского, начальника Четвертого отделения и, по описанию Павельева, садиста.
Примерно через полчаса после возвращения с «беседы» Конева и Павельева вызвали в процедурку. Оба получили аминазин.
Последним вызвали меня.
Белановский сидел в кабинете на первом этаже. Санитар устроился на стуле за моей спиной и звонко поигрывал в руках своим огромным ключом. Белановский — высокий молодой блондин в белом халате поверх формы МВД — долго не обращал на меня внимания, читая бумаги личного дела.
— Так ты антисоветчик? Клеветник?.. Вас расстреливать нужно… — наконец он поднял голову. — Ничего, мы тебя быстро отучим, только попади ко мне в отделение…
— Да я книгу написал…
— Девять грамм тебе, как говоришь, за книгу. Пасквиль! Родина вас кормила, воспитывала, а вы клевещете…
Далее следовал монолог, который Белановский произносил со злостью, объясняя, что таким, как я, вообще не надо жить, и жаль, что прошли те времена, когда за это полагался расстрел. Он был искренне раздражен, в голубых глазах не было заметно никакого врачебного интереса, и из всех человеческих чувств там искрилась только злость.
За все время в ГУЛАГе я не получил большей дозы ненависти и грубости, чем сейчас. Общаться приходилось с чекистами, надзирателями, следователями прокуратуры, в конце концов, я разговаривал с генералом КГБ Ландау — но такой бешеной ненависти и откровенного желания убить прямо сейчас и на месте не встречал никогда. И это исходило от человека, который считался психиатром.
Я уже не возражал и сидел, напрягшись, ожидая, когда он произнесет названия назначенных лекарств. Примерно с полчаса я выслушивал злобные выкрики Белановского, краснея от напряжения и подавляя в себе позывы ему ответить, а если точнее, то ударить. Наконец, «беседа с врачом» закончилась странным вопросом:
— Почему тебя к нам перевели?
— Не знаю, должно быть в бумагах.
Белановский честно разложил все бумаги из конверта на столе. Определения суда там не было.
Было распоряжение спецчасти МВД о переводе в Благовещенскую СПБ, что-то еще — но главного судебного документа, почему я должен был вообще находиться в СПБ, там не было. Это поставило Белановского в тупик. Ибо пусть он и мог честно сказать: «Я прежде всего чекист, а потом врач» — на самом деле он был прежде всего бюрократ, а потом чекист и только потом психиатр. Бюрократ без бумаг был ослепленным Полифемом — он ничего не видел и не понимал вокруг. Как и Белановский.