Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Несколько камер стояли без дверей — их заменяла вогнутая внутрь крупная стальная решетка. Это были строгие палаты для тяжелобольных, а также самых строптивых, ну, и надзорная камера для новоприбывших. Противно пахло кислой капустой — ужин только недавно закончился. Было холодно и душно.

В коридоре вышагивали двое капо, одетых в черную униформу и сапоги. Медсестра вызвала их на подмогу принимать новых обитателей этого странного места. По одному нас начали выкликать в процедурную.

Сразу раздели догола, оставив только носки — которые в ГУЛАГе почему-то всюду были дефицитом, от карцеров до СПБ. Вместо одежды я получил пару желтого застиранного белья — рубаху и кальсоны — и тонкую серую пижаму. Как будто нарочно, белье оказалось на размер больше, тогда как пижама, наоборот, сильно жала под мышками, и брюки на целую ладонь оказались короче кальсон. Рукава куртки были коротко отрезаны, видимо, когда залатать дыры на локтях становилось невозможным, рукава просто отрезали чуть выше — ну, и, конечно, на разную длину. Завершали этот клоунский костюм жесткие тапочки — оба гигантского разного размера. В одном из них в ногу сразу впился гвоздь.

После переодевания медсестра принялась за разбор имущества. Одежда полетела в мешок, который сдавался на склад, туда же отправлялись и книги. Фотографии, письма и все прочие бумаги полетели в другую кучу.

— Не положено…

Это было дико. Все бумаги многократно проходили шмоны в СИЗО и вроде бы считались законной собственностью заключенных — но только не в СПБ. Прямо в процедурке стояла печка-буржуйка, низенькая толстая медсестра в телогрейке поверх халата автоматическим движением прямо на глазах закинула письма и фотографии Любани в печку и тут же отвлеклась, записывая что-то в журнал. Я смотрел, как огонь охватывает фотографии. Фото Любани, державшей своего рыжего кота, подхватило огонь краями, потом по фотографии расползлось коричневое пятно, сначала кот, а потом и Любаня исчезали в пламени. Я стоял — и ничего не мог сделать.

В камере-надзорке были восемь человек, на которых приходилось только две койки — новоприбывшим предстояло разместиться на полу. Кинули матрас, одеяло и подушку без наволочки.

Окно камеры было покрыто толстым слоем изморози, иней покрывал всю внешнюю стену. От нее по камере расползалась талая лужа.

Зэки вяловато задали обычные вопросы — откуда? статья? Кто-то удивился:

— Так ты с Запада?.. — так на дальневосточном диалекте называли здесь европейскую часть СССР.

Заключенные выглядели хуже, чем в Казанской СПБ. Все были одеты в клоунские костюмы вроде моего, лишь один высокий парень щеголял ярко-розовой фланелевой пижамой с еще более клоунским рисунком каких-то уточек. Звали его Володя Чирков, он не был новичком — сидел в СПБ полтора года и оказался в строгом отделении за ссору с медсестрой в рабочем отделении. Как рассказал Чирков, эти дурацкие пижамы тамошние зэки получили после того, как их накрыла эпидемия педикулеза. Тогда им и выдали сшитые здесь же пижамы из ткани, предназначенной для детских больниц.